КАРЛ МЕНГЕР

ИССЛЕДОВАНИЕ О МЕТОДАХ СОЦИАЛЬНЫХ НАУК И ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ В ОСОБЕННОСТИ.

DR. CARL MENGER,

Untersuchungen uber die Methode der Socialwissenschaften, und Politishen Oekonomie insbesondere.

Пер. с нем. под ред. А. ГУРЬЕВА

Ученого секретаря Ученого комитета Министерства финансов.

СПб., 1894

ПРИЛОЖЕНИЯ

Приложение I. Сущность народного хозяйства
Приложение II. Понятие теоретической национальной экономии и сущность ее законов
Приложение III. Отношение практических наук о народном хозяйстве к практике последнего и к теоретическому учению о народном хозяйстве
Приложение IV. Терминология и классификация наук о народном хозяйстве
Приложение V. В области человеческих явлений точные законы (так наз. «естественные законы») достижимы при тех же формальных условиях, как и в области явлений природы
Приложение VI. Исходный пункт и конечная цель всякого человеческого хозяйства строго определены
Приложение VII. Приписываемое Аристотелю мнение, будто государство есть явление первоначальное, заложенное в самом существе человека
Приложение VIII. «Органическое» происхождение права и точное уразумение его
Приложение IX. Так называемое этическое направление политической экономии

ПРИЛОЖЕНИЯ

ПРИЛОЖЕНИЕ I
СУЩНОСТЬ НАРОДНОГО ХОЗЯЙСТВА

Не только индивидуумы, изолированные от всякого людского сообщества, но и члены известного народа могут представлять явление изолированных хозяйств001 , если эти члены, — каковы бы ни были их прочие взаимные отношения, — не связываются между собою вещным обменом. При таких условиях, само собою понятно, не может существовать никакого «народного хозяйства» в обычном значении этого слова; во всяком случае, это выражение, если оно вообще уместно здесь, могло бы обозначать лишь совокупность индивидуальных хозяйств, существующих в данном народе — в противоположность единичным, индивидуальным хозяйствам.

Но как только члены известного народа вступают между собою в хозяйственные обороты, понятие «народного хозяйства» получает уже существенно иное значение. Правда, и здесь не может быть речи о народном хозяйстве в собственном, строгом смысле слова. Последнее существовало бы лишь в том случае, если бы (как например в некоторых проектированных некоторыми социалистами устройствах) возможно полное при данном экономическом положении вещей удовлетворение потребностей народа, как целого, действительно было целью, если бы народ в его целостности действительно был бы (непосредственно или через своих должностных лиц) хозяйственным субъектом, и если бы, наконец, существующие вещи служили народу, как целому, для указанной цели, т.е. если бы существовали условия, очевидно отсутствующие в современном народном хозяйстве. При наших настоящих социальных условиях отнюдь не народ, или его должностные лица, являются хозяйствующим субъектом; в действительности хозяйствующим субъектом являются руководители отдельных единичных и общественных хозяйств; цель этих последних в общем не состоит в обеспечении вещественной потребности народа, как целого, а в обеспечении собственной вещественной потребности, или же потребностей определенных других физических или моральных лиц; наконец и существующие хозяйственные средства служат для удовлетворения потребностей не народа, как целого, а лишь определенных физических или моральных лиц. То, что экономисты обозначают выражением: «народное хозяйство», народное хозяйство в обыденном смысле слова, не есть друг подле друга стоящие изолированные индивидуальные хозяйства; напротив, эти последние связаны между собою внутренней связью обмена; но столь же мало оно есть народное хозяйство в указанном строгом смысле слова, т.е. одно хозяйство; в действительности оно есть скорее компликация, или, если угодно, организм хозяйств (единичных и общественных), но, повторяем, не одно хозяйство. Здесь, употребляя популярное сравнение, имеется такое же соотношение, как в цепи, которая представляет целое, состоящее из звеньев, но не как в механизме, который, состоя из колес и пр., представляет единое целое002 .

И споспешествующее влияние, которое оказывают или думают оказывать правительства в большей части стран на хозяйство народонаселения, нисколько не может изменить указанного факта. Споспешествование хозяйственным стремлениям третьих лиц никак еще нельзя считать за самостоятельное хозяйство; то обстоятельство, что какая бы то ни была власть заботится и споспешествует индивидуальным хозяйствам или компликациям их, отнюдь еще не делает последних одним целостным хозяйством. Споспешествующую деятельность, которую правительства проявляют по отношению к хозяйству граждан, нельзя поэтому рассматривать как самостоятельное хозяйство; эта деятельность не может простую компликацию индивидуальных хозяйств превратить в народное хозяйство в строгом смысле слова. Кроме того, само собою понятно, что споспешествующее влияние правительств имеет целью не обеспечение потребностей народа, как одного хозяйственного целого, а лишь преуспеяние той компликации единичных хозяйств, которая равным образом отнюдь не есть народное хозяйство в строгом смысле слова.

Деятельность правительств (финансового управления), направленная на обеспечение их собственных потребностей, без сомнения есть самостоятельное хозяйство; правительство действительно хозяйствует; тем не менее финансовое хозяйство есть лишь часть той компликации индивидуальных хозяйств, совокупность которых обыкновенно именуют «народным хозяйством», но само оно отнюдь не есть народное хозяйство.

Резюмируем сказанное: ни то обстоятельство, что единичные хозяйства народа вступают между собою в обмен, ни то, что властители народа развивают деятельность, направленную на споспешествование единичным хозяйствам в их совокупности, ни, наконец, существование особого финансового хозяйства в государстве — не могут сделать отдельные хозяйства народа одним цельным хозяйством народа, народным хозяйством в собственном смысле слова; напротив, то явление, которое обыкновенно обозначается указанным выражением, представляется всегда лишь организованной компликацией отдельных хозяйств, множественностью хозяйств, связанною в высшее целое, которое однако не есть одно хозяйство, в строгом смысле слова.

Как важно указанное различие для правильного понимания экономических явлений, мы уже выяснили в другом месте003 . Весьма не безразлично, рассматривать ли явление хозяйства социально организованных субъектов способом, совершенно несогласным с реальным положением вещей, а именно, как результат целостной деятельности народа, как такового, направленной на удовлетворение его потребностей, и употребление соответственных средств для этой цели, и с точки зрения этой фикции объяснить их (явления), или же -, соответственно действительности, выяснить явления, как результат бесчисленных индивидуальных стремлений, как результат стремлений хозяйствующих субъектов (физических и моральных), связанных обменом; не безразлично это потому, что в первом случае феномены человеческого хозяйства представляют нам в их настоящей социальной форме без сомнения весьма несложную картину явлений единичного хозяйства, и их толкование при таком понимании не вызывает никаких особенных затруднений, тогда как во втором случае мы имеем дело с социальной картиной, отличной от единичных хозяйств, столь же сложной, сколь и трудно объяснимой. В первом случае, пред нами явление аналогичное индивидуальному хозяйству и потому весьма доступное нашему пониманию; во втором — «выяснение сложных явлений человеческого хозяйства в их современной социальной форме из стремлений и отношений индивидуальных хозяйств, связанных между собою обменом» представляет несравненно более сложную и трудную задачу научного исследования.

Ясно однако, что указанное упрощение, покоясь на совершенно неправильно фикции, лишает нашу науку всякой действительной ценности: исследователи в области политической экономии в конце концов должны же будут брать и разрешать проблемы этой науки в той компликации, в какой они на самом деле существуют в действительности. «Natura rerum subtilis» — можно сказать и относительно человеческого хозяйства в его социальной форме. Как безрассудно однако, вместо того чтобы исследовать реальные явления народного хозяйства в их компликации, т.е. вместо того, чтобы сводить их к их единичным хозяйственным факторам и таким образом стремиться к их действительно трудному выяснению, — упрощать науку в противность природе вещей путем неуместной фикции — компликацию хозяйств представлять себе как одно большое индивидуальное хозяйство? Конечно, проблемы науки могут быть таким способом крайне упрощены — однако лишь ценою всего успеха.

Адам Смит и его школа не думали сводить сложные явления человеческого хозяйства вообще и социальной формы последнего, «народного хозяйства», в особенности к стремлениям единичных хозяйств, теоретически выяснять нам первые явления, как результат вторых (единичных хозяйств); они стремились, по большей части вполне бессознательно, к теоретическому выяснению их с точки зрения указанной фикции; историческая же школа вполне сознательно следует этому ошибочному воззрению и склонна видеть в нем даже чрезвычайный прогресс нашей науки. Ясно, что при господстве рассматриваемой здесь фикции теоретическое выяснение «народно-хозяйственных» явлений, согласное с реальным положением вещей, недостижимо, и малоценность господствующих экономических теорий в не малой степени объясняется этим ошибочным основным воззрением на сущность современной социальной формы человеческого хозяйства.

 

ПРИЛОЖЕНИЕ II
ПОНЯТИЕ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ ЭКОНОМИИ
И СУЩНОСТЬ ЕЕ ЗАКОНОВ

Определение науки должно заключать в себе три момента: 1) точное обозначение науки, подлежащей определению; 2) объект, подлежащий исследованию (напр. животный или растительный мир, государство, народное хозяйство и пр., или же определенные области их) и 3) формальную точку зрения, с которой подлежит исследовать объект (напр. историческую, теоретическую точку зрения и пр.). Правильное определение теоретической национальной экономии должно поэтому, кроме обозначения этой науки и объекта ее — народного хозяйства, установить еще и формальную точку зрения, с которой эта наука о народном хозяйстве (в противоположность другим наукам, занимающимся тем же объектом, например истории, статистики народного хозяйства, народно-хозозяйственной политики и пр.), должна исследовать его.

Определение всякой науки, а следовательно и теоретической науки о народном хозяйстве, может, таким образом, страдать тремя фундаментальными погрешностями. Во-первых, оно может не вполне точно обозначать науку, подлежащую определению. Это имеет место во всех тех дефинициях теоретической национальной экономии, которые не указывают точным образом, идет ли речь о политической экономим вообще (о теоретической национальной экономии, народно-хозяйственной политики, и финансовой науки в их совокупности), или только о первых двух частях политической экономии, или же, наконец, только о теоретической части ее; иногда же остается невыясненным, уж не идет ли речь о государственных и социальных науках вообще.

Во-вторых, дефиниция может не вполне точно обозначать объект данной науки. Это имеет место при всех тех определениях теоретической национальной экономии, которые оставляют нас в сомнении относительно объекта исследования в данной, науке или при таких, которые указывают объектом, то социальные явления вообще, то лишь известные области или стороны народного хозяйства004 . Понимание теоретической национальной экономии в смысле всеобщей теоретическое социологии и в смысле простой каталлактики, философии народно-хозяйственной истории и пp. суть именно ошибки этого рода.

В-третьих, — и в этом именно заключается главный недостаток большинства дефиниций национальной экономии, — дефиниция может не точно указывать формальную точку зрения, с которой наша наука исследует явления народного хозяйства. Большая часть определений оставляет нас в coмнении, исследует ли эта наука народное хозяйство с исторической, теоретической, или практической точки зрения, иными словами, есть ли она историческая, теоретическая, или практическая наука о народном хозяйстве.

Однако даже и те, которые не отвергают вполне формального характера теоретической национальной экономии, почти без исключения впадают в известные ошибки относительно последнего. Теоретическое учение о народном хозяйстве должно выяснять нам не только «законы» народно-хозяйственных явлений, но и их общую (родовую) сущность005 . Поэтому напр. изложение этой науки, хотя и выясняющее нам законы, но не выясняющее сущности вещей, ценности и различных форм, в которых последняя проявляется, хозяйства, цены, Земельной ренты, процента па капитал, предпринимательской прибыли, денег и пр., такое изложение должно быть признано несовершенным. Поэтому определение теоретического учения о народном хозяйстве (уж не говоря об определении политической экономии вообще), как «науки о законах народного хозяйства» — слишком узко.

Еще менее правильно указанное определение, когда понятие «законов» устанавливается в каком — либо произвольном смысле, напр. обозначающим лишь один определенный род их. Если под «законами» явлений понимать лишь так называемые «естественные законы», в противоположность так, называемым «эмпирическим законам», как это делает напр. Rumelin в своем исследовании о понятии социального закона006 , то определение теоретической национальной экономии как науки о «законах» народного хозяйства оказывается столь узким, что в действительности оно не обнимет большей части познаний, которые обыкновенно находят себе место в изложениях теоретического народно-хозяйственного учения. Тоже самое относится и к определению теоретической национальной экономии (или даже политической экономии), как «науки о законах развития народного хозяйства», как «философии хозяйственной истории» и пр.

Мы проследим воззрения некоторых новых немецких экономистов на сущность нашей науки007 ; критика их сама собою явствует из сказанного.

Н. Rau определяет в последних, еще им самим просмотренных изданиях политической экономии (1868, I, §9): «Учение о народном хозяйстве или национальная экономия (первая теоретическая часть политической экономии) есть наука, выясняющая природу народного хозяйства, или показывающая, как народ постепенно обеспечивает себя вещами посредством хозяйственных стремлений его членов». — L. v. Stein (Lehrbuch der Volkswirthschaft. 1858. S. 2): «Научное изложение народного хозяйства образует науку о народном хозяйстве». — W. Roscher (System I, §16) обозначает национальную экономику, науку о народном» хозяйстве, как «учение о законах развития народного хозяйства, хозяйственной народной жизни».—Подобны м же образом Н. v. Mangoldt (Grundriss der Volkswirthschaft. 1871. S. 11). — Br. Нildebrand (Jahrbrucher fur Nat.-Okonomie u. Statistik 1863, I, S. 3) пишет: «Наука об экономии народов.... имеет задачей исследовать постепенный исторический ход развития, как отдельных народов, так и всего человечества, и этим путем выяснить то звено, которое работа настоящего поколения должна присоединить к цепи общественного развития». — Относительно взгляда Knies’а, нигде не формулированного полностью, ср. его Политическую экономию с точки зрения исторического метода 1853, с. 17 и 32 сл. и особ. 2-е изд. 1881, с. 1 сл. — J. Kantz (Teorie und Geschichte der Nat.-Okonomie. 1858. I. S. 288) говорит: «Национальная экономика есть учение об основаниях, средствах и законах развития народного благосостояния». — J. Glaser Handbuch der Politischen Oekonomie I. 1858, S. 10 ff.): «Учение о народном хозяйстве есть изъяснение деятельности людей, направленной на приобретение и потребление имущества, или что тоже, на пользование природою и ее силами для удовлетворения своих потребностей»... Он же различает затем три рода рассмотрения хозяйственных отношений, «три рода учений о хозяйстве», а именно: техническое, собственное и этическое учение о народном хозяйстве (ср. ibid. с. 12). — К. Umpfenbaсh (Die Volkswirthschaftslehre, 1867, S. 12): «Учение о народном хозяйстве есть систематическое исследование законов, по которым совершается обеспечение населения материальными средствами в борьбе за существование». — Schaffle (System, 3. Autl., I, 46) определяет национальную экономию, «как учение о проявлении хозяйственного принципа в человеческом обществе», тогда как Ad. Wagner (Polit. Оеkonomie, 1876, I. S. 59) понимает «учение о народ. хозяйстве, национальную экономику или политическую экономию». как «науку о народном хозяйстве, об организме единичных хозяйств народов, имеющих государственный строй», и вопреки Schaffle замечает, что задача национальной экономии состоит в изъяснении осуществления принципа хозяйственности в народном хозяйстве. — М. Wirth (Grundzuge der National-Okonomie, 1861, I, S. 3) видит в «учении о народном хозяйстве или национальной экономии науку о тех законах развития природы, под влиянием которых происходит производство и распределение вещей в человеческом обществе, о законах, следуя коим народы преуспевают, а нарушая приходят в упадок».

G. Schonberg (Die Volkswirthschaft der Gegenwart, 1869, S. 38) говорит: «Предмет нашей науки — хозяйственная жизнь народа, которая, в качестве особенного проявления народного духа, постепенно прогрессируя в самой тесной причинной связи с развитием культуры, становится все более и более высоким организмом. Изучать его, как таковой, в его проявлении в законах и правилах, выступающих в нем, и на основании этого изучения, указывающего и задачи, разрешение коих предлежит работе нашего поколения, углубляться в эту работу, дабы все более и более приближать хозяйственную жизнь к ее высокой этической цели — вот в немногих словах задача нашей науки». (Ср. его же Volkswirthschaftslehrt, 1873, S. 3 ff.). — F. J. Neumann (Tubinger Zeitschrift fur die gesammte Staatswissenschaft, 1872, S. 267) видит в нашей науке «учение об отношении единичных хозяйств. между собою и к государственному целому», тогда как Н. v. Scheel (in Schonberg's Handbuch der Polit. Oekonomie. 1882, I. S. 57) задачею политической экономии считает «изъяснение связи частных хозяйств между собою и с высшими хозяйственными союзами (государством, общинами и пр.) по их возникновению и свойствам, и установление правил для наиболее целесообразного достижения порядка, соответствующего требованиям достигнутой и имеющей быть достигнутой ступени культуры.—G. Cohn (Ueber die Bedeutung der National-Oekonomie, 1869, S. 3) определяет национальную экономию, «как науку о хозяйствующем субъекте, т.е. о той деятельности, которая направлена на усвоение внешних средств, в которых мы нуждаемся для достижения наших разнообразных жизненных целей».

Все эти определения нашей науки отражают вполне отчетливо состояние научно-теоретических исследований в области политической экономии в Германии. Мы узнаем из них—без всякой надобности 008 ) —особенные воззрения отдельных авторов на сущность хозяйства, народного хозяйства, даже общества; однако ни один беспристрастный исследователь не станет же отрицать того, что эти воззрения, оставляя в стороне вопрос Об их правильности совершенно не удовлетворяют формальным требованиям основательной дефиниции науки.

Относительно некоторых относящихся сюда вопросов, возбужденных в социологической литературе Германии Rumelin’ом по вопросу о природе социальных законов, умственно сделать здесь еще следующие замечания: «Законы явлений» (в противоположность законам — нормам) могут быть классифицируемы, или по областям явлений, на которые они распространяются (по объектам!), или же по их формальной природе! В первом отношении различаются законы природы вообще и законы неорганической и органической природы в частности, законы моральной жизни, законы общественных явлений вообще и законы народно-хозяйственных явлений в частности и т.д. В формальном отношении мы можем различать законы последовательности и сосуществования, точные и эмпирические законы, и внутри этих категориях опять — таки —«законы развития», «законы больших чисел» и пp. Ошибочен и излишен поэтому весьма обычный способ выражения, именно когда говорят о естественных законах социальных явлений вообще и народного хозяйства в частности, тогда как на самом деле естественные законы могут относиться лишь к естественным явлениям, и в данном случай может быть речь лишь о точных законах социальных явлений н народного хозяйства в частности, и об эмпирических законах.

Термин так называемых «естественных законов» явлений, как «выражение для элементарного, постоянного, во всех случаях основного образа действия сил» можно, пожалуй, допустить вместе с Mill’ем и Rumelin’ом, так как он характеризует различие между «эмпирическими» и «точными» законами явлений и исключает возможность смешения обеих указанных групп научных познаний. Рюмелин оказал значительную услугу методике социальных наук в Германии, задавшись целью выяснить немецким социальным исследователям методологические приобретения новейшей английской логики и положить конец легкомысленному смешиванию точных законов явлений с теоретическими знаниями, добываемыми реалистически-эмпирическим путем. Однако, для теоретического учения о народном хозяйстве его понятие о «законе» слишком узко, так как эта наука в ее настоящем понимании, как уже было указано в другом месте, имеет задачей исследовать не только точные, но к эмпирические законы, даже разнообразные роды этих последних, и не только элементарные, но и производные правильности (законосообразности) в общей связи народно-хозяйственных явлений.

 

ПРИЛОЖЕНИЕ III
ОТНОШЕНИЕ ПРАКТИЧЕСКИХ НАУК О НАРОДНОМ ХОЗЯЙСТВЕ
К ПРАКТИКЕ ПОСЛЕДНЕГО И К ТЕОРЕТИЧЕСКОМУ УЧЕНИЮ
О НАРОДНОМ ХОЗЯЙСТВЕ

Лицам, хотя бы несколько знакомым с общим учением о научном знании, хорошо известно, что так называемые практические науки (Kunstlehren) вообще и таковые о народном хозяйстве в частности (народно-хозяйственная политика и финансовая наука) могут иметь в свою очередь практическое применение, а потому следует строго различать практические науки о народном хозяйстве с одной стороны и их практическое применение с другой. Первые учат нас общим принципам, максимам, сообразно которым при данных обстоятельствах можно споспешествовать народному хозяйству и устроить финансовое хозяйство наиболее целесообразно; практическое же применение этих наук проявляется в форме конкретных законодательных актов, правительственных распоряжений и т. п. Таким образом, отношение теоретических наук к практическим и обоих их к практике народного хозяйства является в следующем виде: теоретическое учение о народном хозяйстве имеет целью представить нам общую (родовую) сущность и общую (родовую) связь (законы) народно-хозяйственных явлений, тогда как народно-хозяйственная политика и финансовая наука имеют задачей дать нам максимы, сообразно которым, при данных обстоятельствах можно наилучше споспешествовать народному хозяйству, и наиболее целесообразно устроить финансовое хозяйство. Практика же народного хозяйства состоит в применении публичною властью практических наук о народном хозяйстве соответственно особенным условиям отдельных стран и народов. Следовательно отношение теоретической национальной экономии к народно-хозяйственной политике и к финансовой науке и обеих этих категорий наук — к практике народно-хозяйственных политиков и финансистов тождественно с отношением напр. теоретической химии — к химической технологии с одной сторона и обеих их — к деятельности практиков— химиков с другой, или с отношением анатомии и физиологии — к хирургии и терапии и обеих этих групп наук— к практической деятельности научно-образованных врачей.

Должно признать несомненным признаком слабого философского понимания исследователей нашей науки то обстоятельство, что в отношении этих прямо-таки элементарнейших вопросов учения о научном знании даже у выдающихся экономистов все еще наблюдается такая неясность и такое противоречие мнений. Ср. J. В. Say, Cours complet d'E. P. Paris, 1852, I, 24 ff. и особ. примеч. его к курсу Storch'a (Paris 1823 — 24, I, p. 11), где Say допускает лишь практическое применение политической экономии, но никак не практическую науку о народном хозяйстве, воззрение, которому последовали почти все бесчисленные ученики Say’я. — И Roscher склоняется к мнению, что политическая экономя распадается на общую и особенную часта, но не на теоретическую и практическую, тогда как на самом деле политическая экономия распадается на теоретическую науку и ряд практических наук о народном хозяйстве, и каждая из этих наук (как теоретическая национальная экономия, так точно н практические хозяйственные науки) в свою очередь имеют общую и особенную части. (Ср. также A. Wagner, Allgemeine der theoretische Nat.-Okonomie, l.Theil. 1878. S. XII u. passim, Н. v. Sсheel в Sсhonbeгg's Handbuch der Politischen Oekonomie, 1882 1, 57, u. F. J. Neumann ibid. S. 115 ff.).

Конечно, теоретическая национальная экономия в качестве самостоятельной науки выступила позже обеих практических частей политической экономии; но ошибочно полагать, что она возникла путем выделения из последних общего и соединения этого общего в одно целое (F. Neumann). Теоретическая национальная экономия возникла из потребности в теоретическом обосновании практических наук о народном хозяйстве. Изыскания этого рода, — исследования об общей (родовой) сущности и общей (родовой) связи, о законах явлений народного хозяйства — рассеяны уже в древнейших сочинениях об искусстве управления, позже в трактатах о народно-хозяйственной политике и о финансах; эти работы однако существенно отличаются от «общей» части этих наук, которая соответственно своей формальной природе, само собой разумеется, точно также практическая, т.е. содержит в себе общие практические истины в отношении споспешествования народному хозяйству и управления финансами, но никак не теоретические знания о народном хозяйстве. Теоретическая национальная экономия, в качестве самостоятельной науки, возникла таким порядком, что теоретические изыскания, рассеянные в практических науках о народном хозяйстве, и притом как в общих, так и в специальных частях их, изыскания, получившие значительный объем уже у физиократов и особенно у Смита и Сея, были собраны некоторыми германскими учеными (Jacob, Hufeland, Soden и т.д.), усовершенствованы и систематизированы. В основании выше приведенного воззрения лежит очевидно ошибочное предположение, будто общая и теоретическая часта науки тождественны.

Непонимание истинного отношения между теоретическим и практическим учением о народном хозяйстве приводит и частности к тому воззрению, будто первое имеет задачей изучать «законы хозяйственной жизни народа, без отношения к активному воздействию на нее публичной власти», второе же — принципы для такого воздействия, взгляд, часто встречающийся в нац.-экономической литературе Германии (ср. Politz, Staatswissenschaften im Lichte unserer Zeit, II, S. 3; Lotz, Handbuch 1837. I, §6, Ran, Politische Ockonomie, I, §9 и др.) Указанное воззрение на сущность теор. нац. экономии неправильно уже потому, что последняя причисляет к своим задачам исследование общей (родовой) сущности и законов реального, а следовательно тем самым и явлений народного хозяйства, воздействуемых государством; поэтому абстракция хозяйственной жизни народа от государственного влияния, по крайней мере в отношении к эмпирическому направлению теоретического исследования, прямо-таки немыслима. Справедливо, поэтому уже L. Н. v. Jacob (Grundsatze, 3. Aufl. §5), Rotteck (Vernunftrecht, IV. В. 1835. S. 23 ff.), а в новейшее время Roseher, Knies, Sсheel, Wagner и др. отвергают указанное понимание теоретического учения о народном хозяйстве. Ошибочно, однако, мнение Wagner'a (Pol. Oek. I, §9, будто деление национальной экономии на теоретическую и практическую части в конечном своем основании покоится на мысли — «рассматривать народное хозяйство сначала вне государственного влияния, а затем уже внутри такового.» Деление это не находится ни в малейшем отношении к такой мысли. Вполне правильно трактует об отношении теоретических и практических наук о народном хозяйстве уже L. Н. v. Jacob (Grundsatze, 3 Aufl., § 5 ff.) и с полным правом считает он своей заслугой проведение указанного важного разделения обеих главных областей политической экономии.

 

ПРИЛОЖЕНИЕ IV
ТЕРМИНОЛОГИЯ И КЛАССИФИКАЦИЯ НАУК О НАРОДНОМ ХОЗЯЙСТВЕ

В другом месте мы уже говорили о сущности «политической экономии» и ее частей и о господствующей для их обозначения терминологии009 . Но может еще возникнуть вопрос, насколько подходяще указанное выражение для обозначения совокупности теоретико-практических наук о народном хозяйстве, и выражения: «теоретическое учение о народном хозяйстве» (теоретическая национальная экономия), «народно-хозяйственная политика» и «финансовая наука» — для отдельных частей политической экономии»; хотя вопрос этот для наших исследований о сущности обсуждаемых здесь наук представляет, разумеется, лишь второстепенной, терминологический интерес, однако он имеет некоторое значение и для принципиальной постановки лежащих в его основании проблем.

Стремление установить удовлетворительным образом терминологию науки, особенно в отношении главных категорий ее, согласовать сущность и обозначение их, вещи и понятия в науке, представляется нам во всяком случай весьма похвальным; правильная терминология не только предотвращает бесчисленные неясности в исследовании и рецепции научных званий, но даже служит прямо-таки путеводной звездой для того значительного и. как известно из практики, всегда преобладающего большинства научных исследователей, взор которых в сущности устремляется не столько на вещи, сколько на слова.

Интересующая нас здесь терминологическая проблема представляет кроме того совершенно особенные трудности, которые происходят благодаря самым разнообразным, до настоящего времени продолжающимся, попыткам преобразовать господствующую терминологию, относящуюся к обозначение политической экономии и ее частей010 , трудности, причину которых следует искать главным образом в том обстоятельстве, что политическая экономия в ее настоящем понимании обнимает науки весьма различной формальной природы, и потому проблема вполне подходящего обозначения ее, естественно, представляет нелегко преодолимые затруднения.

Прежде всего необходимо остановиться здесь на вопросе, касающемся и самой сущности политической экономии и ее частей, именно на вопросе, к государственным или к общественным наукам относится политическая экономия; мы не можем обойти этот вопрос, так как он, как известно, лег в основу рассматриваемых здесь терминологических попыток.

Если противополагать понятие общества понятию государства, как это делает большинство тех, которые считают политическую экономию общественною наукой, и тем не менее называют эту науку социальною экономией (economie societe etc.), то при этом упускается из виду, что народно-хозяйственная политика и финансовая наука суть государственные науки в самом собственном смысле слова, и потому такое обозначение является при указанном условии во всяком случае неприменимым для изложений нашей науки, обнимающих также и выше названные части ее; с другой стороны, очень употребительное у более старых авторов (еще у Lotz’а, Fr. В. W. Hermann’a и даже у Rоscher’а в его первых трудах термин для обозначения политической экономии — «учение о государственном хозяйстве» — опять-таки вызывает различные возражения против такого обозначения «теоретического учения о народном хозяйстве» (ср. L. v. Stein: Die Volkswirthschaftslehre 1878. S. 571 ff.).

Более верным представляется нам выражение «учение о народном хозяйстве» (национальная экономия) в качестве обозначения той совокупности теоретико-практических наук, которые обыкновенно обнимаются понятием политической экономии. Если правильно понимать выражение «народное хозяйство», т.е. в смысле компликации всех хозяйств в данном народе (включая и финансовое хозяйство!), как «организм» хозяйств, от которого, при прогрессивном ходе культуры, неотделима государственная деятельность, направленная на споспешествование ему011 (народно-хозяйственная политика), — то указанное выражение окажется на самом деле довольно подходящим обозначением рассматриваемых групп наук. И разделение «учения о народном хозяйстве» на теоретическую и практическую части, а последней на народно-хозяйственную политику» и на «финансовую науку», вполне свободно вытекает из указанных соображений. Если же тем не менее значительная часть немецких и огромное большинство иностранных экономистов придерживаются столь же неопределенного, сколь и неточного выражения: «политическая экономия», то очевидно объясняется это интернациональною употребительностью его, т.е. таким основанием, которое в вопросах терминологии всегда имеет важное, даже первенствующее значение; отчасти же, быть может, объясняется это и самою неопределенностью этого выражения, преднамеренно заволакивающего неясность обнимаемого им понятия.

Несравненно большой интерес, но и несравненно большие трудности, представляет проблема удовлетворительной терминологии нашей науки, если мы будет иметь В виду не политическую экономно в ее современном понимании, а науку о человеческом хозяйстве вообще. Терминология, подходящая к последней, может явиться результатом лишь полного проникновения в природу различных задач, предстоящих исследованию в области хозяйственных явлений; терминология эта имеет своим предварительным условием разрешение обширной проблемы классификации наук о хозяйстве.

Всем известно, как далека еще от этой цели теория познавания наук о человечестве вообще и хозяйственных наук в частности; и в области естественных наук еще далеко не разрешена аналогичная проблема и, как доказывают новейшие попытки, учение это еще спорно даже в самых существенных пунктах. А между тем насколько выше стоить разработка естественных наук и относящаяся к ним теория познавания, по сравнению с состоянием наук о человечестве! Предстоит еще долгий путь развития этих последних, прежде чем вполне выяснятся различные цели научного исследования в области человеческих явлений и тем найдено будет основание для полной классификации и терминологии их вообще в народно-хозяйственных наук в частности. Пока же последующие замечания о некоторых главных пунктах рассматриваемых здесь проблем могут помочь подготовить их разрешение.

Совокупность наук, относящихся к человеческому хозяйству, наука о хозяйстве в этом самом обширном смысле слова, распадается, соответственно трем главным задачам, которые ставить себе человеческий ум при исследовании хозяйственных феноменов, на 3 группы наук:

I) историческая,

II) теоретическая,

III) практическая.

l) Исторические науки о хозяйстве имеют задачей исследовать и представить нам индивидуальную012 сущность и индивидуальную связь хозяйственных явлений; распадаются oни, соответственно тому разрешают ли oни свою задачу с точки зрения их статического положения, или же их развитие, — на статистику и на историю человеческого хозяйства. Само собою понятно, что исторические науки могут разрешать свои задачи универсальным образом лишь при условии коллективного рассмотрения человеческих феноменов, а исторические науки о хозяйстве в частности — лишь при условии коллективного рассмотрения хозяйственных феноменов; это явствует уже из факта необозримого множества сингулярных явлений человеческой жизни013 и человеческого хозяйства, и из самых требований техники научного изложения. Исторические науки о хозяйстве, уже по своей универсально-научной задаче, необходимо суть изъяснения человеческого хозяйства с точки зрения коллективного рассмотрения, т.е. народного хозяйства в указанном смысле слова014 .

II. Теоретические науки о человеческом хозяйстве имеют своей задачей исследовать и изобразить общую (родовую) сущность к общую (родовую) связь (законы) хозяйственных явлений; в своей совокупности они образуют теорию народного хозяйства, в отдельности же они соответствуют различным направлениям теоретического исследования в области народного хозяйства. В этой области мы различаем точное и эмпирическое направления теоретического исследования и внутри их опять-таки — историко-философское, теоретико-статистическое, физиологически-анатомическое» и пр.; однако ясно, что этим отнюдь не исчерпывается совокупность различных вполне основательных направлений теоретического исследования в области народного хозяйства, что напротив развитие нашей науки может выставлять все новые и новые направления теоретического научного стремления. В настоящее время, при слабом развитии социальных наук, позволительно результаты всех направлений теоретического исследования в области народного хозяйства соединять в одну науку «теоретическую национальную экономию», в одну дисциплину, которая, кстати сказать, уже по этой причине необходимо лишена строгой формальной целостности излагаемых ею знаний, а следовательно, и строгой систематики; но мы не видим никакого препятствия к тому, чтобы при прогрессивном развитии эта наука, подобно тому как это уже случилось в области естествознания, постепенно расчленялась, отчасти но логическим, отчасти по фактическим основаниям разделения, на различные ветви, из которых каждая в отдельности будет обладать но крайней мере относительною самостоятельностью. До тех же пор сказанное сейчас может служить к уяснению теоретической проблемы в области народного хозяйства и к уяснению особенных затруднений, препятствующих строгой систематике теоретической национальной экономии.

III. Наконец, практические науки о хозяйстве должны учить нас основаниям, по которым хозяйственные цели людей (смотря по данным условиям) могут быть достигаемы наиболее успешно. Науки эти суть:

1. Народно-хозяйственная политика, наука об основаниях для целесообразного (соответственно обстоятельствам) споспешествования «народному хозяйству» со стороны публичных властей.

2. Практическое учение о сингулярном хозяйстве, наука об основаниях, по которым наиболее совершенно могут быть удовлетворяемы экономические цели сингулярных хозяйств (сообразно данным условиям).

Это последнее распадается на:

а) Финансовую науку, науку об основаниях для целесообразного, соответствующего данным условиям, ведения самого большого сингулярного хозяйства в народе, хозяйства правительства в других хозяйствующих субъектов, снабженных финансовой властью015 .

b) Практическое учение о частном хозяйстве, науку об основаниях, по которым частные лица (живущие при современных социальных условиях!) могут (соответственно своим условиям) наиболее целесообразно устраивать свое хозяйство016 .

Указанные науки о хозяйстве относятся исключительно к человеческому хозяйству в его современной организации, т.е. к «народному хозяйству» в современном несобственном смысле слова. Но при строго социалистической организации общества эти науки, равно как и само хозяйство, приняли бы в значительной степени иной вид.

В обществе, устроенном по этому принципу, не имелось бы наряду с общественным хозяйством, ни частных индивидуальных хозяйств, ни самостоятельного попечения о народном хозяйстве, ни финансового управления, а следовательно были бы упразднены и соответственные практические науки. Существовало бы тогда лишь одно хозяйство, народное хозяйство в собственном смысле слова; хозяйствующим субъектом его был бы народ (или его представитель), его целью—возможно более полное удовлетворение потребностей всех членов общества, и следовательно могла бы существовать лишь одна практическая наука о хозяйстве, а именно наука об основаниях, по которым общественное хозяйство, сообразно данным условиям, может быть устроено и ведено наиболее целесообразно. То, что в ваше время весьма неточно называют «социалистическими теориями», суть стремления к этой практической науке, и этим выясняется сущность и положение их в системе наук о хозяйстве.

Что эта практическая наука о народном хозяйстве в собственном, социалистическом смысле слова, подобно и всем прочим практическим наукам, нуждается в теоретическом обосновании—это столь же очевидно, как и то обстоятельство, что она могла бы найти это обоснование лишь в науке, которая уясняет нам общую (родовую) сущность и общую (родовую) связь общественно-хозяйственных явлений. Теоретическое учение о народном хозяйстве в этом, собственном смысле слова, никоим образом не могло бы вполне совпадать с этой же наукой в современном смысле слова; но столь же мало она должна была бы быть совершенно отличной от нее. Психологическое обоснование наиболее общих хозяйственных явлений, учение о человеческих потребностях и о средствах имеющихся для удовлетворения их, учение о сущности и о мере потребностей и вещей (о потребностях и о находящемся в распоряжении количестве вещей!), о потребительной ценности и ее мере, о сущности хозяйства и хозяйственности — все это в обоих случаях входило бы в теоретическое учение о народном хозяйстве; лишь в отношении общей (родовой) сущности и общей (родовой) связи сложных хозяйственных феноменов они представляли бы в обоих случаях, соответственно различию реальных явлений, и с своей стороны отличия.

Систематика хозяйственных наук в социалистическом государстве отнюдь не будет, поэтому, тождественна с систематикой нынешних хозяйственных наук, так как в первом случае «народно-хозяйственная политика» и «финансовая наука», а в большинстве случаев и «практическое учение о частном хозяйстве»,—не существовали бы в качестве самостоятельных наук. «Наука о хозяйстве» в самом универсальном смысле этого слова расчленялась бы тогда только на «исторические науки» о народном хозяйстве, на «теоретическую» и «практическую» науку о нем; и науки эти, в зависимости от изменения объекта исследования, представляли бы отличия от аналогичных хозяйственных наук настоящего времени.

 

ПРИЛОЖЕНИЕ V
В ОБЛАСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ЯВЛЕНИЙ ТОЧНЫЕ ЗАКОНЫ
(ТАК НАЗЫВАЕМЫЕ «ЕСТЕСТВЕННЫЕ ЗАКОНЫ») ДОСТИЖИМЫ
ПРИ ТЕХ ЖЕ ФОРМАЛЬНЫХ УСЛОВИЯХ, КАК И В ОБЛАСТИ
ЯВЛЕНИЙ ПРИРОДЫ

Наиболее широко распространено среди социальных философов мнение, будто в области явлений природы, но отнюдь не в области человеческих явлений, господствуют точные законы (так называемые естественные законы), и будто только в первой, но никак не во второй достижимы точные теории. Основывают это воззрение с одной стороны на том, что лишь в области природы могут быть наблюдаемы строго типические явления (напр. простейшие элементы химии, элементарнейшие силы физики и пр.), в области же человеческих явлений уже самая компликация их (уж оставляя в стороне момент развития) исключает строго-типический характер, а вместе с тем и возможность точных законов их; с другой стороны, обосновывают это воззрение тем, что явления природы подчиняются исключительно действию механических сил, тогда как в человеческих явлениях существенную роль играет момент воли.

В этой аргументации заключается однако целый ряд фундаментальных ошибок. Что реальные человеческие явления не суть строго-типические и что уже по этой причине, а кроме того и вследствие свободы воли человека (отрицать которую в качестве практической категории, само собою, мы и не думаем) исключается возможность эмпирических законов ненарушимой строгости в области явлений человеческой деятельности — все это мы безусловно признаем. Но мы отвергаем мнение, будто явления природы в их полной эмпирической действительности суть строго типические, или будто путем эмпирико-реалистического направления теоретического исследования природы могут быть добыты законы естественных явлений ненарушимой строгости017 . С точки зрения эмпирического реализма точные законы природы столь же недостижимы, как и точные законы социальных явлений. И точные законы природы, в собственном смысле этого слова, могут быть результатом никак не эмпирико-реалистического, а лишь точного исследования природы, а это последнее по своему основному характеру аналогично точному исследованию н области социальных явлений018 .

Ошибка социальных философов заключается в том, что они пытаются получить точные законы соц. явлений посредством эмпирического исследования, т.е. таким путем, которым вообще никакие точные законы явлений не могут быть добыты: ни точные социальные законы, ни точные естественные законы.

Господствующее среди социальных философов воззрение, будто строгие законы физики, химии и пр. суть результаты эмпирического направления теоретического исследования, побудило некоторых стремиться к точным законам социальных явлений «эмпирическим», а не точным путем, других же привело к тому. что они стали прилагать к результатам эмпирического исследования в области социальных наук масштабы точного исследования, и обратно — к результатам точного социального исследования, масштабы эмпирического исследования—две ошибки, одинаково гибельно повлиявшие на развитие социальных наук и вызвавшие большую часть недоразумений, господствующих в теоретическом социальном исследовании в его настоящем виде и в его современных стремлениях (ср. гл. 4, 5 и 7 Первой книги).

 

ПРИЛОЖЕНИЕ VI
ИСХОДНЫЙ ПУНКТ И КОНЕЧНАЯ ЦЕЛЬ ВСЯКОГО
ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ХОЗЯЙСТВА СТРОГО ОПРЕДЕЛЕНЫ

При прогрессивном развитии хозяйственной культуры, мы ощущаем нужду не только в предметах потребления, т.е. в вещах, служащих непосредственно для поддержания нашей жизни и нашего благосостояния, но нуждаемся кроме того, с одной стороны, в средствах производства019 (например в сырье, в вспомогательных материалах, в машинах для целей технического производства, в технических работах и пр.), а с другой стороны, в меновых ценностях (напр. в деньгах и в других товарах, предназначенных для обмена); потребности эти в противоположность первым, непосредственным, можно бы назвать посредствующими. Наша потребность в средствах производства и в меновых ценностях обусловливается однако нашею потребностью в предметах потребления020 , и конечная цель всякого человеческого хозяйства заключается поэтому в удовлетворении нашей непосредственной потребности в вещах, в обеспечении удовлетворения наших непосредственных потребностей. Хотя для достижения этой цели мы принуждены предпринимать весьма обширные предварительные хозяйственные обороты в стремиться сначала к обеспечению нашей посредствующей потребности и в конкретных случаях эту последнюю считать целью нашей хозяйственной деятельности, — однако конечная цель хозяйственной деятельности, как сказано, всегда заключается в обеспечении нашей непосредственной потребности в вещах.

Напротив исходным пунктом всякого хозяйства являются вещи, непосредственно находящиеся в распоряжении хозяйствующих субъектов. В целях будущего мы озабочиваемся и вещами посредствующими (средства производства и обмена), однако вещи, которыми мы таким образом озабочиваемся (соответственные продукты в товары) обусловливаются в количественном и качественном отношениях вещами, находящимися с нашем непосредственном распоряжении. Первейшим исходным пунктом нашего хозяйства являются лишь эти последние.

Под хозяйством ми понимаем предусмотрительную деятельность, направленную на покрытие нашей потребности в вещах. Из сопоставления сказанного раньше в этой характеристикой сущности хозяйства явствует, что «хозяйство» в результат означает ту деятельность, посредством которой мы обращаем на удовлетворение вашей непосредственной потребности в вещах, непосредственно находящиеся в нашем распоряжении вещи (непосредственно находящиеся в нашем распоряжении средства производства, обмена и потребления и именно путем производства, обмена и домохозяйства). Хозяйство в сущности есть ничто иное, как путь, который мы проходим от выше указанного исходного пункта до выше указанной конечной цели человеческой деятельности.

Непосредственные потребности каждого данного хозяйствующего субъекта определяются для данного момента его личной природой и прежним развитием (его индивидуальностью), а непосредственно находящиеся в его распоряжении вещи определяются в данный момент экономическим положением вещей. Наша непосредственная потребность и непосредственно определенные для нее вещи в каждый данный момент являются фактом, находящимся вне нашего произвола, и таким образом исходный пункт и конечная цель всякого конкретного человеческого хозяйства в результате оказываются строго-определенными экономическим положением вещей в данный момент.

То, что лежит между обоими крайними пунктами всякого хозяйства, хозяйственная деятельность людей, может казаться на первый взгляд весьма сложной, лишенной правильности и произвольной; тем не менее непосредственные потребности, удовлетворение которых составляет конечный пункт, строго определены нашею природою и нашим прежним развитием, а точно также строго определены данным положением вещей и непосредственно располагаемые нами вещи, являющиеся первоначальным исходным пунктом хозяйства. Единственное, что мы можем делать для поддержания нашей жизни и нашего благосостояния, единственное, что находится в этом отношении в нашей власти и воле, — проходить этот путь от строго определенного исходного пункта к столь же строго определенной конечной цели как можно целесообразнее, т.е. в данном случае как можно хозяйственнее.

Значение, которое имеет этот факт для разрешения теоретической проблемы нашей науки с точки зрения точного исследования едва ли требует особого объяснения; оно выступит однако еще явственнее, если принять в соображение следующее обстоятельство.

Если и строго определены исходный пункт и конечная цель человеческого стремления, то путь, по которому могут следовать или на самом деле следуют действующие субъекты к достижению предначертанной цели, отнюдь еще не является строго предопределенным. Произвол, заблуждение и другие влияния могут и действительно имеют своим последствием то, что лица могут избирать различные пути следования от строго определенного исходного пункта к столь же строго определенной конечной цели своих действий. Несомненно однако, что при указанных условиях всегда лишь один путь может быть самым целесообразным.

Сказанное относится, разумеется, и к человеческому хозяйству. Если справедливо, что исходный пункт и конечная цель его в каждом конкретном случае предопределены экономическим положением вещей, то в каждом таком случае может быть лишь один наиболее целесообразный, лишь один экономический путь к указанной цели, или иными словами: если хозяйствующие субъекты желают возможно полным образом обеспечить при данных условиях удовлетворение своих потребностей, то им представляется от строго определенного исходного пункта к столь же строго определенной цели хозяйства лишь один путь, точно предначертанный экономическим положением вещей, и этот путь, или что тоже, хозяйственная деятельность людей, так как указанные условия, во всяком конкретном случае, совпадают — определяется не фактически, а экономически. Во всяком конкретном хозяйстве можно себе вообразить бесчисленные направления деятельности хозяйствующих субъектов; однако несомненно, что,—оставляя в стороне различия не имеющие существенного значения,— лишь одно направление ведения хозяйства может быть самым целесообразным, экономическим, или иными словами: в каждом хозяйстве мыслимы бесчисленные нехозяйственные формы ведения его, но экономическое направление и при том строго определенное, всегда может быть лишь одно.

Нетрудно видеть всю важность этого результата нашего исследования для методики нашей науки и в особенности для понимания сущности точного направления исследования в области народного хозяйства и его отношения к эмпирико-реалистическому направлению. Реальные явления человеческого хозяйства, как ни звучит это парадоксально па первый взгляд, суть в значительной части нехозяйственной природы и вследствие этого обстоятельства, будучи рассматриваемы с точки зрения хозяйственности, отнюдь не суть строго определенные феномены. Поэтому реалистическое направление теоретического исследования в области хозяйства не может, именно по сейчас указанной причине вести к «точным законам», а лишь — к более или менее строгим «правильностям» в сосуществовании и в последовательности реальных явлений человеческого хозяйства. Точное направление теоретического исследования в этой области изучает, напротив, явления хозяйственности, феномены, которые, как мы видели. строго определены, и оно приходит поэтому не к точным законам реальных (отчасти даже в высшей степени неэкономических) явлений человеческого хозяйства, а к точным законам хозяйственности.

Мною уже указывалось неоднократно на высокое значение этих законов дли теоретического выяснения хозяйственной стороны общественных явлений021 , равно как и на обстоятельство, что формальная природа этих законов точно та же, что и законов всех остальных точных наук и в частности точных естественных наук022 . Упрек, что эти законы представляют не эмпирически характер, и все те возражения, которые выставляются против них односторонними приверженцами эмпирико-реалистического направления теоретического социального исследования, показывают лишь, насколько этого рода социальные философы не понимают истинной сущности точного исследования в области социальных явлений.

 

ПРИЛОЖЕНИЕ VII
ПРИПИСЫВАЕМОЕ АРИСТОТЕЛЮ МНЕНИЕ, БУДТО
ГОСУДАРСТВО ЕСТЬ ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОНАЧАЛЬНОЕ,
ЗАЛОЖЕННОЕ В САМОМ СУЩЕСТВЕ ЧЕЛОВЕКА

Мы уже указывали выше (с. 157 сл.), что воззрение, будто государство есть явление первоначальное, заложенное в самом существе человека, неосновательно, даже просто бессмысленно, Такой нелепости был чужд, разумеется, и Аристотель, хотя на него весьма часта о указывают, как на основателя этой теории. Для уяснения этого вопроса о воззрении великого философа на происхождение государства мы приведет сначала относящиеся сюда места из его сочинений, так как некоторые из них послужили по крайней мере внешним поводом для указанного недоразумения.

О сущности и происхождении государства Аристотель высказывается следующим образом: «Наилучше может быть изучена природа какой-либо вещи, когда видишь пред своими глазами ее возникновение. Этот метод намерены мы применить и к нашему предмету (выяснению природы государства!). Для этого мы должны прежде всего провести в связь тех двух людей, которые совершенно не могут обходиться друг без друга, а именно мужчину и женщину, так как их назначение—размножение их рода. Связь их, однако, не есть дело их намерения и ума, но инстинкта... Вторая из простейших связей есть связь между господином и рабом, между повелевающим и повинующимся... И эта связь — естественная.. Из обеих этих связей — брака и господства — и возникает, впервые дом, семья... Естественное образование поселения происходит таким образом, что первая семья выделяет из своей среды новых поселенцев... Так возникли города и племена из семей; в семьях существовала монархическая форма правления: старший в семье естественно является главой ее. Это господство легко распространяется затем на семьи, выделившиеся из первой и поселившиеся возле нее в отдельных домах. Возникающее из соединения многих поселений общество есть государство или гражданская община... Если указанные простые связи домов и поселений естественны, то и гражданская община есть нечто естественное... Отсюда явствует, что гражданское общество, государство в его первоначальной и простой форме, принадлежит к произведениям природы и что человек есть существо, определенное и приспособленное природою для гражданско-общественной жизни (???? ?????????)».

В приведенном Аристотель рисует (с целью объяснения. сущности государства) процесс, посредством которого государство возникает из индивидуумов и из семейI, показывает, что процесс этот отнюдь не является результатом намерения людей, направленного на образование государств, а является следствием их естественных влечений, что этот процесс — естественный и что государство поэтому — естественный продукт в указанном смысле; затем Аристотель говорить:

«Хотя семья состоит из отдельных людей, а государство из многих семей, но в известном смысле можно сказать, что государство ила община есть первичное и первоначальное, и что семья и отдельный человек обусловливаются этим (зависят от этого), так как целое есть необходимое основание частей и следовательно должно быть рассматриваемо как более самостоятельное и более первоначальное. Раз умирает тело, то с ним уже умирают, и руки, и ноги; по крайней мере они существуют тогда лишь своим внешним видом. своим именем, так само, как называют рукой модель руки, сделанную из камня... Если таким образом человек не может существовать вне гражданского общества и, будучи изолирован от него, не удовлетворяет себя самого, то отсюда заключаем, что человек относится к обществу не иначе, как и всякая часть — к своему целому. Целое есть самостоятельное и первоначальное, часть — обусловленное и производное. Таким образом и государство есть первое, отдельный индивидуум — последнее».

Весьма часто ложно понимаемый смысл приведенного, отчасти по-видимому противоречивого изложения Аристотелем сущности и происхождения государства, состоит в следующем: государство есть существо, в котором каждая часть обусловливается целым. Человек (культурной) немыслим без государства. Поэтому государство по отношению к культурному человеку есть явление более первоначальное, культурный человек — более позднее, обусловленное. Но Аристотель отнюдь не утверждает, будто и нецивилизованный человек немыслим вне государства и будто явление государства поэтому столь же старо, как и явление человека вообще. Напротив, он говорить (Pol. I, 1, в конце): «У циклопов, как описывает их Гомер, семьи жили разрозненно друг от друга. Такой образ жизни бил всеобщим явлением у людей в древнейшие эпохи» —и, как мы выше видели, Аристотель подробно рисует процесс, посредством которого государства возникли из семей (существенное отличие которых от государств он ясно отмечает: Pol. I, 1, в начале). Больше того—он прямо заявляет (Nic. Eth. V. 14), что человек от природы создан еще более для связи родовой, чем для государственного единения, и что поэтому семья древнее и необходимее, чем государство.

Аристотель признает даже, что культурный человек может жить, «вследствие случайных обстоятельств, вне гражданского общества» (Polit. I, 2). Только о таких людях, которые «по своей природе» живут вне общества, у которых, следовательно, нет естественного влечения к сообществу, Аристотель говорит в чисто эллинском духе, что они должны быть, или выше, или ниже людей. Нецивилизованному человеку, который имеет это стремление, но еще не дошел до образования государства, Аристотель отнюдь не отказывает в возможности существования. Часто приводимое выражение Аристотеля: «???????? ????????????» не означает, поэтому, что человек всегда жил в государстве и что, следовательно, оно столь же старо, как сам человек; оно означает лишь то, что влечения, лежащие в человеке, ведут его естественно к сообществу и к образованию государства и что человек в «эллинском» смысле, культурный человек, не может быть древнее, чем государство. Этот взгляд, — если не брать только отдельные места, выхваченные из связного изложения,—не только согласен со словами великого философа, но и просто со здравым смыслом человека, который гласит нам, что сложное целое не может быть столь же старо, как элементы, которым оно необходимо обязано своим возникновением.

 

ПРИЛОЖЕНИЕ VIII
«ОРГАНИЧЕСКОЕ» ПРОИСХОЖДЕНИЕ ПРАВА И ТОЧНОЕ УРАЗУМЕНИЕ ЕГО

Право, поскольку оно представляется результатом положительного законодательств, есть социальное явление, объяснение которого, как такового, ни в каком отношении не представляете особенных трудностей. Право, как осмысленный результата воли организованного общества (народа) или его властителей есть явление, которое, ни в отношении его общей сущности, ни в отношение его происхождения не требует особенной проницательности исследователя. Иное дело, когда право является результатом не положительного законодательства (осмысленной общей воли), а «органического процесса». Здесь пред нами выступаете подобно тому как и выше при институте денег, социальное явление, которое в самой высокой степени споспешествует общему благосостоянию, даже прямо обуславливает последнее, и однако не представляется результатом воли общества, направленной на его образование. Несознательный продукт общественного развития, обусловливающий общественное благосостояние и споспешествующий ему, быть может, в большей степени, нежели какое либо иное общественное учреждение, представляющееся делом человеческого намерения и расчета — объяснение этого замечательного явления представляет трудную задачу, разрешить которую предстоит социальной науке.

Едва ли нужно говорить, что одним лишь указанием на органическое происхождение, на «натуральность» и «первобытность» права023 не может быть на самом деле разрешена рассматриваемая здесь проблема. Такие попытки объяснения представляют собой картины, аналогии между возникновением естественных организмов и образованием права, аналогии, — как уже было указано в другом месте024 , совершенно внешние. Если теория об «органическом происхождении» права не должна быть только простою фразою, если эта проблема должна быть действительно разрешена, если действительно можно выяснить «органическое происхождение» права, в противоположность социально-прагматическому возникновению его, то нам необходимо исследовать природу и течение процесса, посредством которого право возникает помимо положительного законодательства, того процесса, который пожалуй можно назвать «органическим».

Исследование того, как право в действительности первоначально возникало в отдельных конкретных случаях, и соединение параллелизмов этого исторического развития у различных народов, несомненно, представляется весьма целесообразным и допустимым методологическим приемом для выяснения происхождения права и разнообразных форм его. Столь же несомненно однако, что цель эта не может быть вполне достигнута только что указанным путем. Право возникло в периоды человеческого развития, более ранние, нежели те, кои доступны достоверной истории; поэтому то, что историки могут нам с достоверностью сообщить об этом процессе, опирается лишь на выводах, а не на удостоверенном эмпирическом знании. Даже самое старательное пользование историей не могло бы дать нам удовлетворительного эмпирического основания для разрешения проблемы, соприкасающейся с законами доисторических развитий. Хотя бы при этом теоретическое исследование самым старательным образом использовало историю и этнографию, тем не менее попытка разрешения рассматриваемой здесь проблемы исключительно историко-эмпирическим путем была бы столь же неуместна, как если бы естествоиспытатель вздумал разъяснить первоначальное происхождение естественных организмов путем историко-эмпирического исследования.

Простое указание на «органическое происхождение» права, на его «прирожденность» и на подобные аналогии не имеет никакой цены, стремление к специфически историческому разрешению указанной проблемы — безнадежно.

Путь к достижению теоретического уразумения того «органического» процесса, которому право обязано своим первоначальным происхождением, — один, а именно, надлежит исследовать, какие тенденции общей человеческой натуры и какие внешние отношения способны вести к тому общему для всех народов явлению, которое мы называем правом, как могло возникнуть право из этих всеобщих тенденций и отношений и, смотря по различию последних, получить свои особенные формы проявления.

Приобретенное таким способом звание не есть, конечно, историческое в эмпирико-реалистическом смысл этого слова, однако такое, которое, в противоположность фразам о «первобытности»>, «прирожденности», «об органическом происхождении» права, его «зачатках в народном духе» и т.д., представляет во всяком случай решительный прогресс в теоретическом уразумении того процесса, путем которого право возникло в своем первоначальном виде; это знание имеет еще то преимущество, что представляет нам не только внешнюю картину рассматриваемого здесь развития, но выясняет нам и действующие силы, которые, по мере возрастания понимания людьми своих интересов, привели к возникновению права.

Едва ли нужно говорить, что право в развитых обществах возникает и развивается преимущественно путем законодательства, т.е. посредством прямого соглашения членов общества, направленного на установление права, следовательно, преимущественно прагматическим путем, а потому и должно быть выясняемо преимущественно прагматически, из целей законодателей и и данных обстоятельств. Иначе обстоит дело при начатках культуры, в те эпохи, когда сношения между людьми, занимающими данную территорию, незначительны, связь их нетверда, к сознание последней недостаточно, и когда, следовательно, о праве, как выражении общей воли народа, конечно не может быть и речи. Здесь возникновение права, конечно, совсем не прагматическое в указанном смысле этого слона, и вопрос о природе его неизбежен.

Одинаковое внешнее положение, в котором находятся при самых первоначальных условиях главы семейств в данной территории, вызывает общую для всех необеспеченность добытого их индивидуальными стремлениями, так что наследие одного весьма сильно чувствуется всеми остальными. Человеку свойственно постоянную угрозу зла чувствовать чуть ли не мучительнее, нежели даже зло, уже совершенное. Всякий, хотя бы он и не ощутил непосредственно вреда, в виду актов насилия чувствует весьма серьезную угрозу своим интересам, в особенности же слабые, которых, по сравнению с сильными, всегда гораздо больше.

При таких обстоятельствах возникает убеждение о необходимости известных ограничений произвола, сначала лишь в наиболее мудрых умах народа, именно у тех, которые в состоянии понимать свои постоянные интересы, а не только преходящие интересы минуты; мало помалу, по мере возрастания проницательности, возникает это убеждение и в умах всех тех, которым выгодно ограничение личного произвола, а к ним уже примыкает и сильный, интересы которого требуют сохранности приобретений его силы.

Убеждение в необходимости такого ограничения произвола зарождается таким образом первоначально не в сознании парода, как организованного целого, и еще меньше оно является результатом помышления о благосостоянии общем со стороны отдельного лица, или хотя бы народного старейшины; убеждение это возникает в умах отдельных членов населения по мере возрастания сознания ими их личного интереса. То, что выгодно для всех, или, но крайней мере, для весьма значительного большинства, мало помалу входит в общее сознание.

Форма, в которую выливаются убеждения этого рода в. сознании населения, согласно природе вещей, есть форма правил для действий, однако отнюдь не обязательно одинаковая у всех членов народа. Только содержание правил (но никак не форма их) представляется одинаковым, пока постепенно случай пли дарование не откроет особенно счастливой, особенно соответствующей уму менее цивилизованных люден формы этих правил, которая утверждается тогда в умах населения без всякого договора или особенного соглашения. У всех народов, даже у самых диких имеются такие основные правила.

Возникновением известных правил для регулирования действий людей, правил, целесообразность коих для их благосостояния входит в сознание членов народа, понятие права еще не завершается. Для его завершения должен выступить еще один момент, который заключается уже в самом изложенном нами положена вещей.

Значение этих правил для личного благосостояния сознается при начатках общества, сознается всяким непосредственно; каждый в отдельности видит, что через исполнение этих правил членами общества достигаются его личные интересы, а через нарушение их его личные интересы нарушаются.

Что признается всяким за свой личный интерес, охрана того становится и интересом всякого отдельного лица, и таким образом в населении возникает сознание, что соблюдение этих правил но должно быть предоставляемо свободному усмотрению отдельных лиц, а должно быть обеспечено. Этим основывается различие между правом и моралью, а вместе с тем и завершается понятие права народа в его первоначальной форме. Оно есть совокупность вышедших из народного убеждения правил, ограничивающих произвол членов народа, исполнение коих, согласно воле населения, не должно быть предоставляемо свободному усмотрению отдельных лиц.

Что право на самом деле во всех случаях является принудительным, что нарушенное право действительно восстановляется или может быть восстановлено, что существует призванная для этого принудительная власть и что она правильно функционирует — все это чуждо025 понятию права в его первоначальной форме Но возникновение принудительной силы является естественным последствием выше изъясненных обстоятельств.

При начатках цивилизации, когда возникает народное право, всякий член народа не только проникается сознанием целесообразности правовых норм и необходимости не предоставлять их исполнение свободному усмотрению отдельных лиц, но он вместе с тем чувствует в себе побуждение защищать право, которому грозит опасность, восстановлять право нарушенное; тогда еще отсутствует власть, помимо силы отдельных лиц, призванная защищать право. Право в его первоначальнейшей форме возникает и живет лишь в духе населения, и его осуществление является исключительно делом последнего; оно находит свое действительное выражение в «самообороне» и «народной юстиции», свою крепость — в традиции и в привычке к однообразному образу действий. Чем менее развит народ, Тем интенсивнее сила очерченных здесь условий. У всех народов, правовая жизнь которых находится еще в младенчестве, самооборона и народная юстиция играют выдающуюся роль. Даже в периоды более высокого развития мы еще можем усмотреть в праве следы этих первоначальных форм его защиты.

Лишь постепенно, благодаря одинаковым внешним судьбам, общности истории, языка, религиозных убеждений, в значительной степени также вследствие общности правовых убеждений (правовых норм) и направленных на их осуществление действий, возникает в умах населения идея тесной взаимной связи, сознание общественности и организация, соединяющая всех членов народа в одну общую целостность.

Лишь с этого времени право, которое до сих пор жило только в умах отдельных лиц и находило свою гарантию в энергии отдельных лиц (заинтересованных и лиц, разделяющих их убеждения), становится выражением целостно-организованной народной воли, и его осуществление становится делом организовавшегося в известную целостность населения данной территории, государства.

Народное право в его первоначальнейшей форме не есть, таким образом, результат соглашения или сознания, направленного на обеспечение общего благосостояния. Оно не есть также, как это утверждает историческая школа, нечто заложенное в самом народе; оно древнее, нежели появление последнего; право—одна из сильнейших связей, благодаря которым население известной территории становится народом и достигает государственной организации.

Когда идея общественности проникает в сознание населения, когда оно начинает постепенно сознавать себя одним целым, тогда расширяется и круг его интересов, а с тем вместе и круг правовых норм. Последние перестают быть лишь простым результатом стремлений отдельных членов народа к охране индивидуального интереса; в умственный кругозор населения входит идея общественного интереса, а вместе с тем и сознание необходимости защищать этот интерес против индивидуального произвола. К праву, возникающему из стремления отдельных лиц обеспечить свои индивидуальные приобретения, присоединяется право, являющееся результатом стремлений, направленных на защиту общества. Но и это последнее не есть непременно результат общего совещания, соглашения, договора, или положительного законодательства, а имеет происхождение аналогичное с народным правом вообще.

В первоначальные эпохи культуры идея права подобно новому светочу озаряет сознание людей; более поздние же поколения, не бывшие сами очевидцами первоначального образования права, унаследывают его основания от предков, как внушение высшей божественной мудрости. Все народы уже в весьма ранние эпохи своего развития приводили идею права в связь с самими высокими верованиями. Нормы права становятся предметом народной веры, освященным преданием, переходящим из рода в род, и важным предметом религиозного воспитания. То, что при зачатках культуры всяким испытывается на себе н самим создается, мало помалу становится таким образом в народном воззрении чем-то объективным, божественным, стоящим выше человеческой мудрости и людского интереса. И то благочестивое заблуждение утверждается постепенно возрастающим пониманием общеполезности права.

Очерченный процесс, по самой природе своей, конечно мог совершаться лишь постепенно, почти не влияя на содержание права, но сущность права отнюдь не оставалась при этом процессе нетронутой.

На место живого наблюдения связи между интересами членов народа и правом, как результатом оценки этих интересов членами народа, мало-помалу выступает право, как предмет верования в авторитет, верования в святость и высшее происхождение права; оно выступает теперь перед народным умом, по крайней мере в своей идее и в своих основных положениях, уже не как нечто на самом себе пережитое, не как выражение своего взгляда и своего убеждения, не как ничто субъективное, а как нечто независимое от него, заповеданное ему извне, как нечто объективное.

Какое специальное содержание получает право в конкретном случае, прежде чем его начинает устанавливать законодательство, это зависит от особенных условий народонаселения, из духа которого оно исходить. В своем первоначальном виде направляясь на обеспечение наиболее важных и всеобщих индивидуальных интересов членов народа, оно постепенно расширяется и углубляется по мере развития сношений и усиления понимания отдельными лицами своих интересов; оно укрепляется обычаем, расшатывается и, наконец, преобразовывается вследствие изменения тех обстоятельств, которым оно обязано своим происхождением. Известные отношения, вытекающие из общечеловеческой природы и потому проявляющиеся повсюду, вызывают повсеместно по существу одинаковые правовые институты, тогда как племенные отличия, несходства внешних условий и миросозерцания имеют своим последствием различия права. Что кажется одному народу справедливым, может казаться другому отчасти несправедливым, а с изменением условий то же самое явление может обнаружиться и у одного и того же народа в различные эпохи его развития. Вообще право шествует вместе с течением времени и с изменением человеческих отношений и лишь в этом смысле оно имеет свое самостоятельное существование026 .

Но право может возникать, даже при самых первоначальных условиях, и иным путем, существенно отличным от указанного, именно—путем авторитета. Сильный физически или духовно может устанавливать известные ограничения произволу подпавших под его влияние слабых или менее развитых умственно, победитель — побежденному может предписывать известные правила действия, которым они должны подчиняться не по своему свободному убеждению, а из боязни. Эти правила, не смотря на все сходство своего внешнего проявления с правилами народного права, тем не менее по своему происхождению и по гарантиям их осуществления существенно отличаются от права, которое вырастает из убеждений населения и осуществление которого первоначально представляется делом народа; первые могут быть даже в прямом противоречии с народным правом: оно в сущности—не право, а закон. Носильный имеет интерес называть эти правила «правом», облекать их святостью права, связывать их с религиозными преданиями, возвеличивать их до степени предмета религиозного и этического культа, пока привычка к послушанию и вырабатывающееся чрез это сознание подчиненности не приведет к признанию их за нечто аналогичное праву и к неразличению правил, ограничивающих произвол отдельных лиц и исходящих из убеждений народа — от тех правил, которые сильный предписывает слабому. Амальгамирование народного права и законов власти совершается тем легче, чем более само народное право становится предметом веры в авторитет и уже не вытекает более из убеждений, покоящихся на уразумении собственного интереса и служащих первоначальным источником его образованы. Все институты, освещающие право, а равно и философские системы, «объективирующие» его или представляющие его как ничто, «стоящее выше человеческой мудрости», всегда приносили пользу власти027 .

Право возникает первоначально из убеждения членов народа, или же из силы. Когда с прогрессом культур условия парода, а вместе с тем и его право приобретают столь сложный характер, что знание последнего не может быть более делом всех членов парода, то необходимость разделения труда приводит и здесь к образованию особого класса людей, который делает своей профессией изучение, применение и дальнейшую разработку права, к образованию сословия юристов; и в тоже время прогрессирующая государственная организация делает право все более и более выражением целостно организованной общественной воли и охрану права признает делом государственной власти. В отдельных сферах жизни, или там где государственный закон представляет известные пробелы, право все еще может образовываться первоначальным способом, может возникать обычное право, вытекающее из убеждений известных слоев населения, даже могут возникать рядом с законом особые, несогласные с ним, правовые воззрения; однако в общем с развитием культуры образование, выражение и осуществление права становится делом государственной власти и сословия юристов; это является условием всякого полного уразумения, всякого более высокого технического усовершенствования права и его применения.

Очерченный здесь процесс совершался, разумеется, лишь постепенно и отнюдь не непременно в отмену первоначального народного права. Государственная класть по большей части не устраняла обычного права, но признавало, и усовершенствовала его в техническом отношении. И сословие юристов лишь постепенно вступало в свою правообразующую и правовыражающую функцию. Конечно, при этом появлялась возможность противоречия между правовыми убеждениями народа, юристов и законом.

При более тщательном исследовании, народное право отнюдь не во всех своих частях оказывалось чем-то низшим. Оно могло обнаруживать в частностях пробелы, противоречия, неточности и технические недостатки иного рода, могло в целом не всегда соответствовать данным воззрениям властителей на цели государства в его правового порядка, оно могло не достаточно быстро следовать за подвижностью государственных и социальных отношений. Все эти погрешности, как только особенное сословие стало профессионально заниматься изучением права, должны были тотчас предстать пред ним, и в тем большей степени, чем более изощрялся взгляд юристов на эти недостатки путем изучения иностранного развитого права. И в отношении своего содержания народное право, возникшее из наиболее индивидуальнейших жизненных условий, без сознательного отношения к общему благу, отнюдь не всегда могло выдержать критику с точки зрения целесообразности его для общественной пользы.

Сословие юристов совершило, по большей части находясь на службе у государственной власти, глубокую реформу народного права, разумеется не без того, чтобы не впасть при этом в некоторые ошибки, вытекающие из природы вещей.

Народное право возникло из потребностей и убеждений, из особенных свойств населения, и благодаря продолжавшемуся в течение столетий применению, приобрело соответствующий конкретным условиям вид. Оно жило в сердцах населения, как результат древней испытанной народной мудрости; народ инстинктивно крепко держался его даже там, где он уже давно утерял понимание связи между нормами права и особенными условиями, из которых они возникали; значительная часть парода лишь чувствовала, но уже не понимала ясно мудрость в народном праве.

Ученое сословие юристов в течение целых столетий не понимало этого важного момента, и тем полнее, чем более оно, чуждаясь изучения собственного народа, вращалось исключительно в сфере идей чужого развитого права и абстрактных правовых теорий. У него не было не только понимания, но и ощущения бессознательной мудрости в народном праве.

Те, которые видели в государстве и в государственных институтах, в обществе и общественных установлениях, единственно результат целесообразной деятельности населения данной территории или властителей его, разумеется, издавна склонны были все остальные институты, возникшие органическим путем, или находившиеся под влиянием органических сил, рассматривать,— вследствие непонимания ими этих институтов в их значении для сохранения и развития общества,—с точки зрения злоупотреблений и общественных недостатков и стремиться к реформе этих учреждений в смысле политики, нередко выступавшей тем насильственнее, чем ошибочнее было лежавшее в ее основании воззрение. «Несознаваемая мудрость» в социальных институтах, возникших органическим путем, (несколько аналогичная той «целесообразности», которая выступает в естественных организмах пред изумленным взором ученого естествоиспытателя, но которая легко не замечается тупицей!), была совершенно упущена из виду представителями указанного направления, и плодом этого в области практической политики являлась незрелая критика существующих социальных институтов, к которой присоединялись столь же незрелые реформаторские стремления.

Теоретическая односторонность и ошибочное стремление к новшествам губили, таким образом, весьма часто право известного народа даже там, где люди, накладывавшие на него реформаторскую руку, стремились действовать лишь в интересах общественного благосостояния, в особенности же там, где властители и юристы накладывали руку для того, чтобы на место обычного права, явившегося из народа и для народа, установить такое, которое служило бы интересам властителей!

Со стороны исторической школы юристов било несомненной заслугой, что она ограничила такие незрелые и опрометчивые реформаторские стремления в области законодательства и указала на органическое происхождение обычного права и на бессознательную мудрость в нем, заслуга, которая должна быть поставлена на ряду с той, которую та же школа оказала своими обширными изысканиями в области истории права и углублением специфически исторического понимания нашего права.

В упрек же этой школе может быть поставлен ряд ошибок и упущений, которые мы не можем указать здесь.

Историческая школа юристов, правда, отметила «органическое происхождение» обычного права, его «природность» и «самобытность», его возникновение в духе народа и пр.: но на этом она остановилась, как будто этими, отчасти образными, отчасти ничего не выражающими фразами может быть сколько-нибудь разрешена проблема происхождения обычного права; она не позаботилась привести нас к теоретическому пониманию природы и течения того процесса, результатом которого является обычное право.

Равным образом, одним лишь указанием на «высшую мудрость» возникающего несознательным путем обычного права было достигнуто слишком мало, отчасти же даже внесена была этим новая ошибка и область пауки. Смысл этого положения может означать собственно лишь то, что обычное право, хотя и не представляется результатом воли общества, сознательно направленной к общему благосостоянию, тем не менее споспешествует этому последнему в большей степени, чем это могло бы сделать соответственное положительное законодательство. Однако, утверждение это ошибочно, так как, с одной стороны, и обычное право весьма часто оказывалось далеким от общественной пользы, а с другой, и законодательство столь же часто преобразовывало обычное право весьма полезным для общественного блага образом; следовательно теория эта противоречит фактам.

Если темь не менее это утверждение повторяется, разумеется со всевозможными оговорками, в методологических сочинениях исторической школы юристов, то причина этого заключается в неясном понимании сущности «органического процесса», результатом которого является обычное право. Естественные организмы действительно представляют замечательнейшую целесообразность, такую, которая справедливо возбуждает удивление ученого исследователя. Но какое отношение имеет это к обычному праву и его целесообразности в отношении споспешествования человеческому благосостоянию? Прежде всего обычное право можно лишь фигурально представлять как «органическое явление». а следовательно то, что имеет место в естественных организмах, не может быть уже по одному этому прямо переносимо на обычное право, тем более, что обычное право, хотя и не есть сознательный результат общей воли, направленной на общее благо, однако оно, как мы видели, есть результат индивидуальных человеческих стремлений, а поэтому и отнюдь не находится в прямом противоположении с человеческой мудростью028 .

Если бы указанное представление было бы даже вполне верно, если бы обычное право на самом деле было явлением вполне аналогичным естественным организмам, то вытекало ли бы отсюда, что законодательство должно избегать всякого, или какого либо, вызываемого положением вещей вмешательства в развитие этого организма?

Государственный муж, который на том основании, что право де имеет «органическое» происхождение, опасался бы изменять его в целях общего блага, был бы подобен сельскому хозяину, технологу, врачу, который из благоговения пред высокой мудростью, являемою природой, отказался бы от всякого воздействия на течение естественных органических процессов. И разве нет даже абсолютно вредных организмов?

Теория о «высшей мудрости» обычного права, таким образом, не только противоречит фактам, но она покоится вместе с тем на недоразумении; она есть преувеличение до неузнаваемости того справедливого положения. что положительное законодательство иногда не постигало бессознательной мудрости в обычном праве и, стремясь преобразовать это последнее в целях общего блага, нередко приходило к противоположному результату.

Если бы историческая школа юристов не остановилась на фразах об органической природе и высшей мудрости обычного нрава, если бы она проникла глубже в основание рассматриваемых здесь фактических условий, то она не могла бы ни минуты колебаться в вопросе об отношении своем к указанной проблеме. Если нормы и институты обычного права нередко являются в высшей степени целесообразными в отношении общественного благосостояния, то задача науки должна была состоять в выяснении вам этого достоинства. Эта целесообразность обычного права, являющаяся результатом «органического процесса», должна была быть постигнута юристами и законодателями, дабы найденный таким образом новый взгляд сделать полезным для положительного законодательства. Если в известные эпохи не понимали настоящей ценности обычного права и незрелыми и опрометчивыми реформами искажали право, вместо того, чтобы улучшать его, то историческая школа юристов обязана была предотвратить на будущее время подобные попытки — не путем провозношения высшей мудрости в обычном праве, но путем выяснения ценности применения указанного взгляда к законодательным работам. Плодом указанного воззрения должно было быть не принципиальное отречение, хотя бы и с оговорками, от положительного образования права, но освещение последнего новым взглядом, добытым из мыслящего обсуждения обычного права. Подобно тому как земледелец, технолог, врач исследуют природу и законы ее движения, дабы, на основании приобретенного таким путем уразумения, изменять вещи сообразно своим целям,. так и историческая школа юристов должна была выяснить нам до того времени не постигнутые достоинства обычного права, дабы в виде столь расширенного познания дать законодателю новое орудие для выполнения своего высокого призвания. Однако никогда, — и это принципиальный пункт в настоящем вопросе, — не должна была наука отказываться от проверки и тех институтов, которые возникли «органическим путем», в отношении их целесообразности, и от преобразования и улучшения их, буде это потребуется по тщательном исследовании, соответственно научным взглядам в фактическим данным. Никакая эпоха не должна отказываться от «призвания» к этому.

 

ПРИЛОЖЕНИЕ IX
ТАК НАЗЫВАЕМОЕ ЭТИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ
ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЭКОНОМИИ

Отлично от «исторического направления», и однако тесно связано с методикой последнего — так называемое «этическое направление» нашей науки, главными представителями которого в немецкой национальной экономии могут быть названы С. W. Schutz, В. Hildebrand, К. Dietzе1, венгр J. Кautz в др., приверженцами же этого направления — большая часть исторических экономистов Германии.

В первой книге мы принципиально указывали, что это направление по отношению к теоретической части «политической экономии» означаете собою методологическое недоразумение, непонимание истинной сущности теоретического исследования в области народного хозяйства и ее социальных задач029 . Здесь мы можем еще указать в частности на то обстоятельство, что об этическом направлении теоретической национальной экономии, собственно говоря, не может быть речи, ни по отношению к точному, ни но отношению к эмпирико-реалистическому направлению теоретического исследования.

Точные теории имеют своею задачею теоретическое выяснение отдельных сторон реального мира, а точная национальная экономия—хозяйственной стороны народной жизни 030 ). «Этическое направление точной национальной экономии», поэтому, отнюдь не может иметь такой смысл, что оно стремится к точному выяснению этической и хозяйственной стороны народной жизни, т.е. стремится соединить вместе задачи этики и экономики. Требование этического направления точного учения о народном хозяйстве могло бы означать лишь то, что последнее должно дать нам точное уразумение не просто экономических явлений, но явлений, находящихся под влиянием этических тенденций, или даже лишь тех хозяйственных явлений, которые согласуются с требованиями этики—постулат исследования, который, однако, само собою понятно, решительно противоречит сущности указанного направления теоретического исследования031 .

Столь же неуместна идея этического направления в эмпирико-реалистической теории народного хозяйства. В последней принятие во внимание этических влияний на народное хозяйство, поскольку они обнаруживаются в явлениях последнего, вызывается уже самою сущностью этого познавательного стремления, и прямо-таки обязательно. Невозможно достигнуть реалистически-эмпирическим путем законов народно-хозяйственных явлений, не принимая при этом во внимание всевозможные этические влияния (ср. с. 64 сл.), и поэтому собственно не понятно, в чем же должна заключаться задача этического направления эмпирико-реалистического учения о народном хозяйстве?

Идея «этического направления» в отношении к теоретической части нашей науки является непонятным постулатом исследования, лишенным всякого более или менее глубокого содержания.

Подобная же неясность лежит в основании так называемого «этического направления» и в отношении к практическим хозяйственным наукам. Разумеется, всякий и в своей хозяйственной деятельности, какого бы рода она ни была, находится под действием моральных законов, и следовательно исследователь в области практических наук о народном хозяйстве должен считаться с влиянием этого факта. И основания для хозяйственных действий людей, как их развивают практические науки о хозяйстве, должны находиться внутри границ, устанавливаемых правом и моралью.

Однако, это составляете особенность всех и всякого рода практических наук; и политики, и педагогики, и терапии, и военного искусства, и даже технологии. Если понимать «этическое направление» в практических науках о народном хозяйстве в указанном смысли, то в таком случае совсем не будет этических наук иного направления, как только этического, ибо все стремления людей, а не только хозяйственные, находятся под действием моральных законов.

Только те практические науки о хозяйстве, в которых этические точки зрения, сверх вышеуказанных пределов, признаются принципиально главенствующими для хозяйственной деятельности людей, практические науки о хозяйстве, в которых экономические точки зрения принципиально подчинены моральным — только такие науки могли бы претендовать на указанное название. Но ведь изложения такого рода были бы в сущности отнюдь не «практическими науками о хозяйстве», а моральными сочинениями о человеческом хозяйстве.

Так называемое «этическое направление» политической экономии оказывается таким образом, как по отношению к теоретическим, так и по отношению к практическим задачам ее,—постулатом непонятным, лишенным всякого глубокого смысла, заблуждением исследования; мы можем себе представить основательное научное направление, устанавливающее отношение между правом, моралью и т.д. — с одной стороны, и хозяйством — с другой стороны, или между этикой и экономикой, но этическое направление экономики представляется идеей не более основательной, нежели напр. мысль об экономическом направлении этики.

В действительности эта идея коренится, с одной стороны, в непонимании природы и настоящих задач теоретических в практических наук о народном хозяйстве, а с другой стороны — в низкой оценке хозяйственной стороны народной жизни по сравнению с другими, слишком высоко оцениваемыми, а равно в вытекающем отсюда стремлении некоторых ваших экономистов — низко оцениваемый ими объект исследования облагораживать «этическим направлением» исследования, — как будто достоинство науки заключается в ее объекте и в достоинстве тех, кто ею занимается, в природе объекта, а не в важности, глубине и оригинальности результатов ее исследования! Стремление к этическому направлению нашей науки представляется отчасти остатком древности, в иных отношениях — остатком средневекового аскетического миросозерцания, в значительной же степени оно является жалкою опорою для научной посредственности, подобно тому, как в свое время существовало этическое направление историографии. Прямо типическим признаком лиц, обладающих недостаточными силами для разрешения проблем своей науки, является стремление — путем привлечения результатов других наук и механического применения их добиваться удовлетворительных решений в собственной области исследования.



001 Понятие хозяйства некоторые экономисты принимают в слишком широком смысле; одни - всякую деятельность, направленную на удовлетворение человеческих потребностей (телодвижение! рассматривание художественных произведений! и пр.), другие - рядом с производством и распределением еще и потребление - признают актами хозяйства. На самом деле следует признавать хозяйством лишь - предусмотрительную деятельность людей, направленную на посредственное и непосредственное обеспечение вещественной потребности; акты же потребления сами же по себе не входят в понятие хозяйства.
002 Большинство современных экономистов весьма строго различают "частное хозяйство" и "народное хозяйство"; следовательно ошибка их заключается отнюдь не в смешении обоих этих явлений. Ошибка их состоит скорее в том, что "народное хозяйство" они понимают не как компликацию индивидуальных хозяйств, а как одно большое индивидуальное хозяйство, в котором "народ" является нуждающимся, хозяйствующим и потребляющим субъектом.
В этом заключается очевидная ошибка. То обстоятельство, что многие лица, бывшие до сих пор в хозяйственном отношении изолированными, не отказываясь от преследования своих индивидуальных хозяйственных целей и стремлений, вступают между собой в товарный обмен (т.е. собственно начинают преследовать свои индивидуальные интересы более целесообразным способом) не превращает их прежние изолированные хозяйства в одно общее хозяйство, а равным образом таковое и не привходит к ним извне. Прежние изолированные хозяйства получают вследствие указанного факта лишь организацию, благодаря которой они, хотя и теряют свой изолированный характер, однако не лишаются характера единичных хозяйств. Последнее было бы лишь в том случае, если бы всякий хозяйствующий субъект отказался от своих индивидуальных хозяйственных планов и стремлений, от своего хозяйства, если бы возможно полное обеспечение потребностей всех членов общества стало общей целью всех хозяйствующих субъектов. Лишь в таком случае исчезли бы рассматриваемые здесь единичные хозяйства и на их место выступило бы общее хозяйство. Напротив новое хозяйство и именно общее хозяйство присоединилось бы к прежним единичным хозяйствам в том случае, если бы хозяйствующие субъекты лишь часть своих хозяйственных стремлений организовали сказанным общехозяйственным образом, а в остальном удержали свои единичные хозяйства. Само собою понятно, что из числа рассматриваемых здесь субъектов лишь часть в состоянии образовать обширные общие хозяйства. То, что теперь называют народным хозяйством, есть организация единичных и общих хозяйств самого различного рода, но не народное хозяйство в собственном смысле слова, не одно целостное хозяйство (Cp. Cohn, "Gemeinbedurfniss und Gemeinwirthschaft" в Tubinger Zeitschr. 1881, S. 478 ff.).
003 См. стр. 81 сл.
004 Значительная часть современных экономистов стремятся в дифинициях национальной экономии определить не столько ее, сколько понятие "народное хозяйство", т.е. не науку, а объект исследования, и свои особенные воззрения на сущность народного хозяйства стремятся включать в определение науки национальной экономии, вместо того чтобы посредством особенного исследования сначала выяснить этот предмет и уже по разрешении этого предварительного вопроса переходить к определению национальной экономии; впрочем, указанный прием находить свое объяснение в большой неясности относительно настоящей области (относительно объекта) исследования, которою политическая экономия должна заниматься.
005 Интересную попытку в этом отношении представил Herbert Spencer в своем "Descriptive Sociology, or groups of sociological facts". (London, 1873). Спенсер в широко задуманном труде, издаваемом им совместно со своими сотрудниками, представляет, формы социальных явлений (относящиеся к государственной, религиозной, интеллектуальной, хозяйственной жизни и пр.) отдельных народов на различных ступенях их развития в таблицах, в форме, облегчающей сравнение; предприятие это, хотя и не может представить сумму всего эмпирического материала, потребного для теоретического исследования в области социальных наук (как думает Спенсер), однако, если работа эта будет окончена, она возымеет несомненное значение для указанного направления научного стремления, особенно для различных отраслей эмпирико-реалистического направления теоретического исследования в области социальных наук.
006 Redeu und Aufsatze, 1875, I, S. 5 ff. (см. также J. St. Mil и, Logik, B. Ill, Ch. IV).
007 Более старая литература у J. Kautz'a, Theorie und Geschichte der Nationalokonomie I, S. 288 ff.
008 См. Прим. 131.
009 См. стр. 5 сл.
010 Обзор таких попыток у Kantz'a: Theorie und Geschichte der Nat.-Oekonomie I, S. 285 ff.; cp. ibid. S. 288 ff.
011 См. Прилож. VI.
012 ) См. стр. 5 и особ. примеч. 6 и 7, где мы охарактеризовали задачи научной статистики и различные направления статистического исследования. Ср. особ. М. Block'a: Traite theorique et practique de Statistique 1878, где принята во внимание и весьма ценная новейшая литература о сущности и понятии статистики.
013 Это весьма важное обстоятельство для методики исторических наук вообще не исключает, разумеется, изложения состояния и развития сингулярных хозяйственных явлений человеческого хозяйства; оно только показывает, как универсальная задача исторических хозяйственных наук необходимо ведет к коллективному пониманию хозяйственных явлений - к истории и статистики "народного хозяйства".
В этом также следует искать основания для разрешения проблемы многократно занимавшей историческое исследование, а именно: выбор и изложение каких явлений человеческой жизни из необозримого множества их составляет задачу исторических наук? На самом деле они имеют своею задачей представить индивидуальные явления человеческой жизни с точки зрения коллективного рассмотрения, единичное же явление - лишь постольку, поскольку оно имеет значение для коллективной картины человеческой жизни. Лишь таким способом эти науки могут универсальным образом разрешать свои специфические задачи.
И то, что называют художественной задачей историографии, находит удовлетворительное объяснение в указанном понимании сущности истории и в отношении ее к сингулярным явлениям человеческой жизни. Особенное искусство историографа (а равно и статистика!) состоит, главным образом, в способности уяснить нам необозримое множество индивидуальных явлений и человеческой жизни с точки зрения коллективного изображения, представить нам коллективную картину развития или состояния человеческих явлений в их целостности (ср. постоянно предпринимаемые со времени Humboldt'a попытки выяснения сущности так называемого "исторического искусства" у Geгvinus'а, Grundzuge der Historik, S. 13 ff.; J. G. Dгоуsеn'а Historik, 1875. S. 76 ff.; 0. Lorenz'a: Fr. Chr. Schlosser. Sitzungsbericht der Wiener Akademie der Wissenschaften, 88 Bd., S. 186 ff.).
Здесь c особенной ясностью выступает различие между историческими и теоретическими науками. Последние имеют дело с выяснением не "индивидуального", а "родового", "форм явлений" и "законов явлений". Их задача - выяснить не необозримое множество индивидуальных явлений, а лишь несравненно более узкий круг форм явлений и их типических соотношений. Коллективная точка зрения рассмотрения, прямо неотделимая oт идеи исторических наук, излишня и, как мы видели, прямо нeприменимa к теоретическим наукам (ср. соотв. выводы во 2-й Книге, гл. 2, стр. 113 и сл.).
014 Те, которые задались целью, на место прежних методов социального исследования, признанных неудовлетворительными, поставить "исторический метод", имеют с адептами так наз. "органического понимания" социальных явлений то общее, что одинаково находится в весьма глубоком заблуждении относительно настоящего состояния соответствующих методов. В другом месте мы указали уже, что объяснение общественных явлений посредством аналогий с органическими явлениями в сущности оказывается толкованием мало известного посредством еще менее известного (ср. стр. 140). О том, что и исторический метод, которым - оперирует часть наших экономистов с столь наивной уверенностью, как будто бы они вполне доказали глубину этого метода, и как будто бы не существует не малейшего сомнения относительно сущности его, - даже для самих историков вовсе не так ясен, как это кажется упомянутым экономистам - об этом ср. Dгоуsen (Historik, 1875, S. З): "Если обращаться к историческим студиям с вопросом об их научном основании и их отношении к другим формам человеческого знания, если попросить их обосновать их прием и взаимную связь их задач, то они не будут в состоянии дать удовлетворительный ответ". О. Lorenz (Fr. Chr. Schlosser und uber einige Aufgaben und Principien der Geschichtsschreibung, Berichte der Wiener Akademie der Wissenschaften, 88. Bd., S. 133): Нужно сознаться, что мы и теперь еще не обладаем никаким общим принципом, никаким общепризнанным историографическим направлением, даже еще не имеем исторического стиля.
015 Хозяйство субъектов, снабженных финансовой властью, обладает различными особенными свойствами, что и обосновывает выделение особой практической науки о целесообразном устройстве этого рода хозяйства. Однако по своему существу оно есть сингулярное хозяйство, а потому финансовая наука вместе с практическим учением о частном хозяйстве входить в общую категорию "практических учений о сингулярном хозяйстве".
016 Из сказанного ясно, что воззрение тех, которые усматривают принципиальные различия между практическим учением о частном хозяйстве и практическим учением о народном хозяйстве, совершенно ошибочно; и практическое учение о частном хозяйстве относится к хозяйству социально организованных людей, и оно находит свое теоретическое основание не в особенном теоретическом учении о частном хозяйстве, а в теоретической национальной экономии. Биржевик, банкир, спекулянт процентными бумагами или хлебом и т.д. точно также опираются в своих частно-хозяйственных операциях на теорию цены, процентов на капитал, поземельной ренты и пр., т.е. на положения теоретического учения о народном хозяйстве, кик и народно-хозяйственный политик или орган финансового правления в своей публичной деятельности. Теоретическое учение о народном хозяйстве является теоретическим основанием для практического учения о частном хозяйстве в такой же мере, как и для финансовой науки и народно-хозяйственной политики. Те, которые подобно Дж. Ст. Миллю (Essays on some unsettled questions, p. 125) совершенно не признают частное хозяйство предметом науки, а лишь предметом искусства, впадают в указанную ошибку, ибо само собою понятно, что и в основании частного хозяйства лежат теоретические и практические знания.
Все практические науки о хозяйстве покоятся таким образом на теоретическом учении о народном хозяйстве; было бы, однако, ошибочно полагать, что это последнее является единственным теоретическим основанием первых. Практические науки, какого бы то ни было рода, не покоятся исключительно на отдельных теоретических науках; обыкновенно совокупность нескольких теоретических наук образует теоретическую основу первых. He только анатомия; но и физиология, физика, механика, химия и пр. суть напр. теоретические основы хирургии и терапии; не только теоретическая химия, но точно такте и физика, даже механика и математика являются теоретическим, основанием химической технологии. Тоже самое имеет место и в практических пауках о хозяйстве. Они несомненно основываются на теоретическом учении о хозяйстве, но отнюдь не исключительно на нем.
017 ) В основании всякого точного естественного закона, на какую бы область мира явлений он ни распространялся, лежать два не эмпирических предположения. Во-первых, что все конкретные явления какого либо определенного рода (напр. всякий кислород, всякий водород, всякое железо и пр. в том смысле, в котором принимает их соответственный естественный закон) качественно тождественны, и во вторых, что они (явления) вполне точно измерены. В действительности же эти явления не суть, ни строго типические, ни точно измеримые (ср. стр. 71 сл.).
018 Что точное исследование в области явлений человеческой деятельности исходит из предположения определенного направления воли действующих субъектов - это особенность точных социальных наук; но она не порождает никакого существенного различия между точным исследованием природы и точным исследованием социальных явлений, так как и первое исходить из предположений, которые обнаруживают формальную аналогию с предположениями второго.
019 См. мое сочинение: Grundsatze der Volkswirthschaftslehre I, S. 4. Употребленное нами выражение для обозначения предметов потребления "вещи первого порядка" и обозначение по отношению к ним средств производства различных ступеней - вещами второго, третьего, четвертого и высших порядков, не только представляется мне целесообразным, но лежащая в основании этой терминологии классификация вещей прямо необходима для точного понимания явлений ценности и цены.
020 Ср. мое учение о вещах. ibid. стр. 35 сл.
021 См. особ. стр. 40.
022 Прилож. V, стр. 259.
023 Столь же мало разрешается эта проблема указанием на происхождение права из народного духа. Если даже считать реально существующим народный дух, отличный от духа человеческих индивидуумов, с особенным сознанием и стремлением, отличными от отдельных индивидуумов, то все же может возникнуть вопрос, каким же образом в этом духе образуется на самом деле идея права и приобретает в конкретном случае своеобразный вид? Этой фикцией рассматриваемая здесь проблема лить затемняется, но никак не разрешается. Ср. Ahrens, Philosophie des Rechtes, 1870. I. S. 175 ff.
024 C". стр. 135 сл.
025 Ошибочно, со времени Томазия, ряд философов права ищут различия между правом и моралью в появлении принудительной власти или даже в фактической принудительности повелеваемого нормами права; очевидно, право всегда остается правом, хотя бы оно (напр. в отношении к более разумными или сильным, или вследствие дурной юстиции) не было принудительным, хотя бы нарушенное право и не восстановлялось, даже когда совершенно отсутствует соответственная принудительная власть (как напр. во многих случаях международных сношений). Право отличается от морали тем, что правовая норма в сознании населения или по мысли законодателя такова, следование которой не должно быть предоставлено свободному усмотрению отдельного лица, тогда как в правилах морали этого совершенно не имеется. Фактическое существование принудительной власти, фактическое восстановление нарушенного права. будучи естественными и обыкновенно наступающими последствиями этого положения вещей; отнюдь не являются необходимым условием или атрибутом права.
026 Вполне основательно Schmollег (Ueber einige Grundfragen des Rechts und der Volkswirtlisch., 1875. S. 25 ff.) отвергает воззрение, будто нравственные понятия о браке, собственности и пр. остаются всегда одинаковыми, и показывает (S. 25 ff.), что нравственное лежит не в исторической неизменности института. Ср. Его же "Gerechtigkeit in der Volkswirthschaft" (Jahrbuch fur Gesetzgеbung. 1881, S. 29 ff.).
027 Правовой порядок представляется условием всякого прогрессивного развития сношений, а последнее в свою очередь -- условием прогресса человеческого благосостояния; стремление же к благосостоянию лежит в общечеловеческой природе. Таким образом, право не есть нечто случайное, но, и в отношении своей идеи, и в отношении своего особенного содержания, в существенных своих частях обусловлено человеческою природою и особенностью условий. Но это еще не значит, что право в отношении своей идеи и в отношении своего осо6енного содержания есть нечто искони существующее. Чтобы право на самом деле появилось, должны быть познаны, изучены те факторы, которые его определяют; право должно быть добыто известным умственным процессом. Если отвергнуть, что право вошло в сознание людей путем внешнего или внутреннего откровения, одним словом, если оперировать лишь с материями, входящими в сферу науки, то умственный процесс, посредством которого право, лишь обуславливаемое человеческою природою и другими соответствующими условиями, становится действительно существующим, этот процесс может зачинаться лишь в человеческих умах, и задача науки состоит в том, чтобы уяснить нам этот процесс, задача, которая однако отнюдь не разрешается фразами: "первобытность", "природность", "органическое происхождение". Придя к разрешению указанной задачи соответственно существу дела, мы тем самым показали, что право в его объективном существовании не содержится a priori в человеческом духе вообще или в народном духе в частности, что оно не есть также внешнее откровение человеческому роду, но, поскольку оно не представляется продуктом власти или положительного законодательства, есть результат мыслящего рассмотрения и обсуждения членами народа нужд человеческой природы и окружающих нас условий. Таким образом, право не есть также нечто самоцельное, потому что, если бы те границы индивидуального произвола, которые мы называем правовым порядком, были бы излишни при известном состоянии общества, или если бы право не служило человеческому благу, то оно исчезло бы в самой идее своей и обратилось бы в столь же бесполезное, сколь и обременительное ограничение индивидуальной свободы. Каждый увидел бы тогда, что право не есть, ни "вечное", ни "искони заложенное в человеке", ни "божественное" учреждение, а вытекающее из человеческого разума и служащее человеческим интересам. До появления исторической школы правоведения в Германии весьма часто не понимали того факта, что право не всегда бывает, а вначале даже и совсем не бывает, результатом сознательной общей воли, направленной на основание его в целях споспешествования общему благу, факт, который однако отнюдь не исключает возникновения права, как результата человеческого ума.
028 См. стр. 266 сл.
029 См. VI и VII главы I книги.
030 См. стр. 56 сл.
031 Некоторые экономисты ищут этическое направление теоретической национальной экономии в том, что рассматривают явления народного хозяйства с точки зрения морали, так напр.-изучают, какие вещи следует с точки зрения морали считать таковыми, т.е. "справедливыми" вещами) какие цены, проценты на капитал и пр. признавать с точки зрения морали предосудительными и т. п. В этом, однако, само собою понятно, нет этического направления национально-экономического исследования, а есть лишь моральное суждение об отдельных явлениях народного хозяйства, суждение, которое никоим образом не может затрагивать результатов теоретического исследования в области народного хозяйства. Самая "несправедливая" или "антиморальная" вещь ведь подлежит же напр. экономическим законам ценности, цены и пр., и следовательно с хозяйственной точки зрения есть "вещь", которой ценность, цена и т. п. должна быть столь же изучаема, как и ценность или цена вещей, служащих самым высоким целям. Или быть может "этическая" теория народного хозяйства должна совершенно отвергнуть изучение экономических явлений, наблюдаемых м" вещах, служащих антиморальным целям? Быть может она должна ограничиться теоретическим выяснением той части экономических явлений, которая соответствует принципам этики, или какого-либо одного направления ее? Какая же наука будет иметь тогда своей задачей теоретическое выяснение законов "не справедливых" вещей, или "антиэтических" явлений народного хозяйства?