ОЙГЕН БЁМ-БАВЕРК

ОСНОВЫ ТЕОРИИ ЦЕННОСТИ ХОЗЯЙСТВЕННЫХ БЛАГ

1886

[Boehm-Bawerk E. von. Grundzude der Theorie des wirtschaftlichen Gutenwerts // Conrads Jahrbucher fur Nationaloekonomie und Statistik. 1886.
В кн.: Австрийская школа в политической экономии. К. Менгер, Е. Бём-Баверк, Ф. Визер. М.: Экономика, 1992. С. 243–426. Пер. с нем. А. Санина.]

————————————

Введение
ЧАСТЬ I. ТЕОРИЯ СУБЪЕКТИВНОЙ ЦЕННОСТИ
1. Сущность и происхождение субъективной ценности
2. Величина ценности
3. Возражение и ответ на него
4. О величине ценности материальных благ при возможности различных способов употребления их. Потребительная ценность и субъективная меновая ценность
5. Ценность комплементарных материальных благ
6. Ценность производительных материальных благ и вообще материальных благ "отдаленного порядка" Отношение между ценностью и издержками производства
7. Ответ на возражение против теории субъективной ценности
8. Научное значение субъективной ценности
ЧАСТЬ II. ТЕОРИЯ ОБЪЕКТИВНОЙ МЕНОВОЙ ЦЕННОСТИ
1. Предварительные замечания
2. Основная задача теории объективной меновой ценности
3. Основной закон образования цен
4. Более подробный анализ факторов, которыми определяется высота цены
5. Закон предложения и спроса
6. Закон издержек производства

————————————
————————
————

Введение

Тому, кто приступает к исследованию вопросов о ценности, с самого начала приходится иметь дело с фактом, способным в значительной степени увеличить трудность его задачи: мы говорим о том обстоятельстве, что слову "ценность" придается множество разнообразных значений.

К несчастью, неопределенность терминологии составляет в нашей науке зло очень распространенное. Поэтому наши теоретики в большинстве случаев обладают приобретенным благодаря продолжительному упражнению изрядным искусством довольно легко справляться с терминологической путаницей. Но мне кажется, что как раз в сфере вопросов о ценности большая часть экономистов не обнаружила достаточной ловкости в этом отношении. Мы видим именно, что почти все теоретики постоянно ударяются здесь в одну из двух крайностей, из которых ни та, ни другая не приближает нас к пониманию сущности дела. Одни из них, – таких преобладающее большинство, – поступают таким образом, как будто относительно понятия ценности не существует никаких сомнений или разногласий. Они развивают какое-нибудь одно из существующих понятий ценности, – разумеется, не все одно и то же понятие, – и игнорируют все остальные. С чисто формальной стороны – сущность дела от того нисколько не изменяется, – в приемах, к каким прибегают при этом различные писатели, замечается некоторое разнообразие: иногда о существовании других понятий о ценности, кроме излюбленного тем или иным экономистом, умалчивают совершенно; иногда же упоминают вскользь о существовании их в нашем языке, но упоминают лишь затем, чтобы назвать их ошибочными, непригодными или ненаучными; иногда, наконец, то или другое из отвергаемых понятий хотя и вводят формально в науку, отмечая его кратко во введении или давая ему определение, однако ж впоследствии оставляют его без всякого употребления в научной системе. Последнего рода участь постигла, как известно, так называемую потребительную ценность, которая в сочинениях экономистов английской школы Адама Смита вплоть до настоящего времени отступала совершенно на задний план перед своей более счастливой соперницей – так называемой меновой ценностью (насколько удачны названия "потребительная ценность" и "меновая ценность", вполне ли выражается в них противоположность между двумя радикально различными понятиями, – этого вопроса мы не будем пока касаться).

В противоположную крайность впадают те писатели, которые считают своей обязанностью обращать одинаковое внимание на все оттенки значения слова "ценность". Самым выдающимся представителем этой группы экономистов, – не столь многочисленной, как первая, – можно назвать И. Нейманна, который в своей статье, вошедшей в состав "Руководства политической экономии" Шёнберга, набрал целую дюжину, если не больше, различных значений слова "ценность", думая обогатить этим сокровищницу понятий экономической науки001.

Мне кажется, ни тот, ни другой из описанных выше приемов нельзя назвать удачным. Кто из-за одного-единственного излюбленного понятия ценности упускает из виду все остальные понятия, тот заранее ограничивает круг своего исследования только некоторой частью научных проблем, связанных со словом "ценность": его теория ценности останется неполной. Но этого мало. Может случиться еще и так, что исследователь отдаст предпочтение как раз именно какому-нибудь резче бросающемуся в глаза, но зато и более поверхностному понятию ценности, а отбросит, напротив, понятие более существенное и, следовательно, более плодотворное в научном отношении. Мимоходом заметим, что такая беда и случалась действительно с большинством экономистов данного разряда. При подобных условиях исследователю поневоле приходится скользить по поверхности явлений, не добираясь до сущности дела. Ясно, что теории ценности, построенные на таком шатком фундаменте, должны страдать не только односторонностью, неполнотой, но и в значительной степени поверхностностью, несовершенством. Все сказанное нами сейчас относится преимущественно опять-таки к теориям английской школы и ее многочисленных приверженцев – теориям, которые оставляют в стороне субъективную, потребительную ценность как непригодную для научного анализа и все свое внимание сосредоточивают исключительно на объективной, так называемой меновой ценности.

Гораздо благоприятнее положение тех теоретиков, которые, как Менгер002 или в последнее время Визер003 , создают всеобъемлющую теорию субъективной ценности, не принимая в расчет объективного понятия ценности. На их стороне то преимущество, что свой анализ они начинают с надлежащего конца, с самого корня. Развивая сперва самые элементарные понятия, анализируя самые элементарные явления, эти экономисты приобретают ключ, с помощью которого можно затем уже приступить и к объяснению феноменов более сложных. Однако же благодаря все той же несносной терминологической путанице, господствующей в области экономической науки, именно эти-то теории ценности, по существу своему более совершенные по сравнению с другими, всего легче, по крайней мере при поверхностном взгляде на дело, производят впечатление теорий неполных, вследствие чего они и утрачивают в значительной степени ту убедительность, которую следует по справедливости признать за ними. Ведь само собой разумеется, что все то, что упомянутые теории говорят о ценности просто, относится лишь к ценности субъективной, которую одну только они и имеют при этом в виду. Между тем люди столь же часто, а пожалуй, даже и чаще еще, употребляют слово "ценность" и в другом, объективном смысле; и вот они требуют от теории ценности, чтобы она объясняла прежде всего феномены объективной ценности. Но объективной ценности теории, о которых идет здесь речь, совсем не рассматривают под термином "ценности". Ввиду этого очень нетрудно прийти к выводу, что вышеупомянутые теории ценности страдают неполнотой или же, – в том случае, когда все, что сказано в данной теории относительно субъективной ценности, без дальнейших рассуждений переносится на ценность объективную, причем получается, конечно, несообразность, – что они совершенно ложны. По моему глубокому убеждению, здесь-то именно и следует искать разгадки тому странному, на первый взгляд, явлению, что результаты глубоких и плодотворных исследований по вопросу о ценности, предпринятых в новейшее время такими учеными, как Менгер, Джевонс и Визер, до сих пор так медленно находили себе признание в среде экономистов.

Другого рода неудача постигает, наконец, тех ученых, которые, с излишней строгостью придерживаясь грамматического значения слов, вводят в экономическую науку столько же самостоятельных понятий ценности, сколько существует разнообразных оттенков в значении слова "ценность". У этих писателей, смешивающих, как мне кажется, задачи экономиста с задачами филолога, теория, так сказать, задыхается под своей собственной тяжестью. Стремясь развить слишком большое количество понятий, они лишают себя всякой возможности развить сколько-нибудь сносным образом хотя бы одно из этих понятий. Ярким представителем подобного способа исследования является Нейманн. Своими остроумными и подчас довольно удачными изысканиями в области "понятий ценности" этот выдающийся исследователь основных понятий экономической науки наполняет не больше не меньше как целых семнадцать огромных страниц шёнберговского "Руководства политической экономии"004. Однако же кто ищет настоящей теории ценности, основательных исследований по вопросам о происхождении ценности хозяйственных благ, об условиях, которыми определяется величина ценности, о законах, управляющих движением ценности, и т. п., тот к величайшему своему изумлению должен будет убедиться, что на всем громадном протяжении самого обширного и самого солидного систематического руководства по политической экономии, какое только имеется в немецкой экономической литературе, этим в высшей степени важным вопросам не отведено ни единой строчки005.

Найти разумную середину между двумя описанными выше крайностями помогут следующие простые соображения.

Задача политической экономии заключается в объяснении явлений народнохозяйственной жизни. К этой цели своего существования и должна она приспособлять весь свой научный аппарат, а стало быть, и свои понятия. Она обязана не упускать из виду ни одного экономического понятия, необходимого для выполнения ее основной задачи – объяснения народнохозяйственных явлений, но вместе с тем она не должна заниматься установлением и развитием таких понятий, которые не могут найти себе никакого применения в экономической науке. В приложении к нашему конкретному случаю требование это получает такой смысл: из понятий ценности, существующих в нашем языке, политическая экономия должна принимать все те, – но и только те, – которые относятся к области понятий политико-экономических, т. е. которые выведены из анализа явлений, или представляющих самостоятельное значение для экономической науки, или способствующих объяснению других явлений народнохозяйственной жизни.

С этой точки зрения политической экономии необходимо воспользоваться для своих целей, по моему мнению, двумя понятиями, из которых в обыденной речи каждое обозначается словом "ценность", но которые по существу своему не имеют ничего общего между собой. Чтобы разграничить эти понятия, мы будем употреблять для их обозначения два различных термина, а именно ценность субъективная и ценность объективная006.

Ценностью в субъективном смысле мы называем то значение, какое имеет известное материальное благо или совокупность известного рода материальных благ для благополучия субъекта. В этом смысле я скажу относительно данного материального блага, что оно представляет для меня ценность, когда я констатирую, что мое материальное благополучие находится в тесной зависимости от него, что обладание им означает для меня удовлетворение потребности, доставляет мне наслаждение, удовольствие или избавляет меня от страдания, которое я должен был бы испытать, если бы не обладал этим материальным благом. В этом случае существование данного материального блага означает для меня выгоду, его утрата означает разрушение моего благополучия, оно для меня важно, оно имеет для меня ценность.

Ценностью в объективном смысле мы называем, напротив, способность вещи давать какой-нибудь объективный результат. В этом смысле существует столько же видов ценности, сколько существует внешних эффектов, на которые мы хотим указать. Существует питательная ценность различных блюд, удобрительная ценность различных удобрительных веществ, эксплозивная ценность взрывчатых веществ, отопительная ценность дров и угля и т. д. Во всех подобных выражениях из понятия "ценность" изгоняется всякое представление о том, какое значение имеет она для счастья или несчастья субъекта. Когда мы говорим, что буковые дрова обладают более высокой отопительной ценностью, чем сосновые дрова, то этим мы обозначаем лишь тот чисто объективный, внешний, так сказать, "механический" факт, что определенное количество буковых дров дает в смысле отопления больший результат, нежели такое же количество сосновых дров. В подобных случаях для обозначения того же понятия употребляются также вместо слова "ценность" совершенно однозначащие выражения "сила" или "способность", которые указывают на чисто объективное отношение между соответствующими предметами и явлениями; вместо "питательная ценность" говорят в том же смысле и "питательная сила", вместо "отопительная ценность" – "отопительная сила", вместо "эксплозивная ценность" – "эксплозивная сила" и т. п. и т. д.007

Однако указанные сейчас для примера виды объективной ценности принадлежат совсем не к экономической, а к чисто технической области и потому, собственно говоря, не имеют никакого отношения к политической экономии, как бы часто о них ни толковалось в политико-экономических учебниках. Не дело нашей науки объяснять отопительную силу дров; да и при объяснении других народнохозяйственных феноменов никогда не придется ей опираться на явление отопительной ценности в более сильной степени, нежели опирается она на всякий другой физический или технический факт. Я сам привел эти примеры собственно лишь для иллюстрации, чтобы при помощи их яснее определить природу той категории объективных ценностей, которая представляет громадную важность для политической экономии: это объективная меновая ценность материальных благ. Под меновой ценностью разумеется объективное значение материальных благ в сфере обмена, или, другими словами, когда говорят о меновой ценности материальных благ, то имеют в виду возможность получить в обмен на них известное количество других материальных благ, причем эта возможность рассматривается как сила или свойство, присущие самим материальным благам008. В этом смысле мы и употребляем выражения: данный дом стоит 100000 гульденов, данная лошадь стоит 500 гульденов, когда в обмен на первый можно получить 100000 гульденов, в обмен на последнюю – 500 гульденов. Здесь, как и в приведенных выше примерах насчет отопительной ценности дров и пр., мы совсем ничего не говорим относительно того влияния, какое соответствующие материальные блага могут оказывать на благосостояние какого бы то ни было субъекта, – мы отмечаем лишь тот объективный факт, что в обмен па известные вещи можно приобрести известное количество других вещей. Вместе с тем здесь опять выступает та характерная черта объективного понятия ценности, которую мы отметили в вышеприведенных примерах, а именно слово "ценность" может быть без малейшего изменения смысла заменено словом "сила" или "способность" и действительно заменяется в очень многих случаях. У англичан наряду с выражением "value in exchange" (меновая ценность, ценность при обмене) существует вполне однозначащее выражение "power of purchase" (покупательная сила, меновая способность); у немцев начинает входить в употребление слово "Tauschkraft" (меновая сила) как синоним слова "Tauschwert" (меновая ценность).

Меновая ценность является отнюдь не единственным членом группы объективных ценностей, имеющим экономическое значение, но зато среди объективных ценностей, играющих экономическую роль, она занимает самое важное место. Экономический характер можно придать и таким понятиям, как "доходная ценность", "ценность производства", "наемная ценность" и пр., но эти понятия не представляют особенной важности в научном отношении; поэтому наука по отношению к ним ограничивается лишь тем, что просто называет их по имени, и во всяком случае она не чувствует ни малейшей надобности строить целую теорию, например, доходной или производственной ценности. По моему мнению, обязанность построить теорию наша наука несет лишь по отношению к двум названным выше понятиям ценности: по отношению к субъективной ценности, с одной стороны, и по отношению к объективной меновой ценности – с другой. Что объективная меновая ценность требует тщательного исследования, – это истина, доказывать которую мне нет надобности. Все экономисты заявляют в один голос, что одна из важнейших теоретических задач политической экономии заключается в том, чтобы исследовать условия обмена материальных благ, а стало быть, и то, что мы называем объективной меновой ценностью их, и выяснить законы, господствующие в этой области. Но далеко еще не всеми экономистами чувствуется в настоящее время потребность создать цельную, законченную теорию и для субъективной ценности. Одна из важнейших задач нашей настоящей работы – не только построить саму эту теорию, но и выяснить ее необходимость и ее плодотворность в научном отношении.

И теперь, и прежде мы говорим и говорили о субъективной и объективной ценности в таком духе, как будто в лице их мы имеем дело не с двумя членами одного общего понятия ценности, высшего по отношению к ним, а с двумя различными, совершенно самостоятельными понятиями. Но так ли это на самом деле? Неужели совсем нельзя установить какое-нибудь более общее понятие ценности, которое обнимало бы собой как субъективную, так и объективную ценность и таким образом избавляло бы науку от печальной, но неизбежной необходимости обозначать два совершенно чуждых друг другу понятия одним и тем же двусмысленным названием?

Подобно Нейманну009 я действительно считаю это совершенно невозможным. "Важность с точки зрения благополучия какого-нибудь человека" и "объективная способность обмениваться на другие вещи" – это два понятия, имеющие столь мало общих логических признаков, что высшее понятие, которое обнимало бы собой и то, и другое и, следовательно, соединяло бы в себе признаки, общие тому и другому, оказалось бы совершенно пустым, бессодержательным, призрачным. Говоря это, мы отнюдь не думаем, конечно, отрицать того, что между рассматриваемыми понятиями существует известная внутренняя и внешняя связь. Не подлежит также сомнению, что оба они происходят от одного общего корня. Однако ж такого рода связь между ними представляет собой факт, интересный главным образом лишь для истории языка, но не существующий для настоящего времени: когда-то оба понятия были тесно связаны друг с другом, но процесс дифференцирования понятий уже давным-давно уничтожил эту связь. Очень может быть, что одно из столь различных теперь понятий развилось постепенно из другого; очень может быть, например, что субъективное значение слова "ценность" ("важность с точки зрения благополучия человека") было на первых порах единственным его значением, а потом, точнее определяя характер влияния предметов на благополучие человека, словом "ценность" начали обозначать и объективные результаты, от которых зависела субъективная важность предметов как элементов благополучия (ценность-важность, основывающаяся на меновой силе, на отопительной силе, на питательной силе и т. д.), пока, наконец, не привыкли благодаря неточным, сокращенным выражениям совершенно отбрасывать субъективный момент и соединять со словом "ценность" только представление об известных объективных свойствах вещей (ценность – меновая сила, отопительная сила, питательная сила и т. д.). Но очень может быть также, что процесс развития шел и обратным путем; очень может быть, что первоначально слово "ценность" означало лишь меновую ценность и только впоследствии получило субъективный смысл, что, например, первоначально ценными называли лишь такие предметы, которые были пригодны, полезны для человеческого благополучия, важны в других отношениях010. Каким именно путем шло развитие понятий на самом деле – это пусть решают языковеды. Для экономиста как такового вопрос этот представляет лишь совершенно подчиненный интерес. Ему нужно знать только следующий факт: каков бы ни был корень, из которого развилось понятие ценности, в настоящее время оба понятия ценности уже до такой степени дифференцировались, что нет теперь никакой возможности подвести их под одно общее понятие, сколько-нибудь плодотворное в научном отношении.

Понятия дифференцировались; подобная же дифференциация должна теперь произойти и в учении о ценности. Две самостоятельные группы явлений требуют и двух столь же самостоятельных теорий. Обеим теориям приходится обозначать те разнородные объекты, с которыми имеет дело каждая из них, одним и тем же словом "ценность". Без сомнения, это очень неудобно. Двусмысленность выражения "ценность" породила бесчисленное множество ошибок и недоразумений, да и в будущем она, наверное, породит их еще немало. К сожалению, устранить это неудобство пока нет и не предвидится никакой возможности. Присвоить субъективной ценности какое-нибудь другое название, как предлагал, например, Джевонс011 , совершенно нельзя. Мало того, что понятие и название неразрывно связаны между собой как в научном, так и в разговорном языке, для обозначения такого важного понятия мы не найдем в нашем языке подходящего названия, которым можно было бы заменить слово "ценность". Скорее можно было бы заменить название "ценность" в его объективном смысле кратким и выразительным понятием "меновая сила". Я признаю это даже весьма желательным, но не рассчитываю, чтобы такого рода предложение было принято скоро. Дело в том, что в нашем языке название "ценность" остается пока связанным с объективной половиной своего двойственного значения не менее прочно, нежели с субъективной. Разорвать эту связь, правда, не представляется невозможным, но все-таки это дело очень нелегкое, особенно для романских языков, в которых со словами "valore", "valeur", "value" соединяется объективный, меновый смысл в гораздо большей степени, чем с немецким словом "Wert". И во всяком случае предлагаемая перемена не может произойти в нашу эпоху, когда преобладающее большинство теоретиков видят в объективной меновой силе такое понятие, которому принадлежит исключительное право на название "ценность", когда оно рассматривает меновую ценность как единственную "настоящую народнохозяйственную ценность". При указанных выше обстоятельствах преждевременное устранение названия "ценность" могло бы повести только к увеличению той путаницы понятий, которую предполагается уничтожить при помощи подобного приема, и ввиду этого я признаю желательным пока только одно: чтобы выражение "меновая сила" начало употребляться как синоним наряду с выражением "объективная меновая ценность", – дальше этого желания мои пока не простираются012.

Учение о ценности стоит, так сказать, в центре всей политико-экономической доктрины. Почти все важные и трудные проблемы политической экономии, а особенно великие вопросы о распределении дохода, о земельной ренте, о заработной плате, о прибыли на капитал, имеют свои корни в этом учении. Поэтому окончательное и не допускающее споров разрешение проблемы ценности должно одним ударом подвинуть нашу науку вперед почти на всех пунктах. Соответственно огромной, всеми признанной важности вопроса о ценности очень велико и число попыток разрешить его так или иначе. К сожалению, до последнего времени усилия исследователей в этом направлении не приводили к вполне удовлетворительным результатам. Несмотря на громадную массу затраченных сил, учение о ценности было и оставалось одним из самых неясных, самых запутанных и всего менее разработанных отделов экономической науки013. В таком положении находится дело еще и теперь. Однако если я не ошибаюсь в своих предположениях, в этом отношении уже начинает обнаруживаться решительный поворот к лучшему. Мне кажется, что некоторыми исследованиями, относящимися к недавнему и к самому последнему времени, внесена, наконец, в хаотическое брожение идей творческая мысль, от плодотворного развития которой следует ожидать полного и окончательного разъяснения вопроса о ценности. При подобных обстоятельствах я считаю своевременным снова обратить внимание той части публики, которая интересуется экономической наукой, на вышеупомянутую основную проблему политической экономии. На следующих страницах я сделаю попытку, развивая дальше основные идеи выдающихся экономистов новейшей эпохи, изложить основы теории ценности, или, точнее, выражаясь, обеих теорий ценности: теории субъективной ценности, с одной стороны, и теории объективной меновой ценности – с другой.

ЧАСТЬ I. ТЕОРИЯ СУБЪЕКТИВНОЙ ЦЕННОСТИ

1. Сущность и происхождение субъективной ценности

Общее свойство всех материальных благ без исключения, как показывает уже самое понятие о благе, состоит в том, что они имеют такое или иное отношение к человеческому благополучию. Но отношение это выражается в двух существенно различных формах. Низшую форму мы имеем тогда, когда данная вещь обладает вообще способностью служить для человеческого благополучия. Напротив, для высшей формы требуется, чтобы данная вещь являлась не только причиной, но вместе с тем и необходимым условием человеческого благополучия, чтобы, значит, обладание вещью доставляло какое-нибудь жизненное наслаждение, а ее лишение вело к утрате этого наслаждения. Наш язык, богатый и гибкий, выработал особое название для каждого из указанных видов пригодности вещей с точки зрения человеческого благополучия: низшая форма называется полезностью, высшая – ценностью.

Различие существует. Постараемся представить его себе как можно яснее: ведь оно имеет такое фундаментально-важное значение для всей теории ценности.

У обильного источника пригодной для питья воды сидит человек. Он наполнил свой стакан, а воды достаточно, чтобы наполнить еще целые сотни стаканов, – она течет к нему, не переставая. Теперь представим себе другого человека, который путешествует по пустыне. Целый день утомительной езды по раскаленным пескам пустыни отделяет его от ближайшего оазиса, а между тем у него имеется уже только один-единственный, последний стакан воды. Какое отношение существует в том и другом случае между стаканом воды и благополучием его обладателя?

Что отношение это далеко не одинаково там и здесь, – ясно с первого же взгляда на дело, но на чем основывается это различие? Оно определяется единственно тем, что в первом случае выступает только низшая форма отношения вещи к человеческому благополучию, именно простая лишь полезность, а в последнем случае наряду с низшей и высшая форма. В первом случае стакан воды точно так же полезен, т. е. способен удовлетворить человеческую потребность, как и во втором случае, – полезен, вдобавок, в совершенно одинаковой степени. В самом деле, ведь подкрепительные свойства одного стакана воды, от которых зависит ее способность утолять жажду, – свежесть, приятный вкус и т. д., – ни на каплю не ослабляются благодаря тому обстоятельству, что случайно имеются налицо другие стаканы воды, обладающие теми же самыми свойствами, точно так же, как ни на каплю не увеличиваются они благодаря тому, что в данный момент случайно не оказывается под рукой других стаканов воды. Напротив, существенное различие между тем и другим случаем заключается в том, что в последнем выступает вторая, квалифицированная форма отношения вещи к человеческому благополучию. Рассматривая первый случай, мы найдем, что обладание данным стаканом воды для человека, фигурирующего в нашем примере, не увеличивает возможности единовременного удовлетворения потребности, а лишение стакана воды не уменьшает этой возможности. Есть у него этот стакан воды, – он утолит свою жажду при помощи него, а нет, – так он столь же хорошо удовлетворит свою потребность при помощи одного из сотни других стаканов воды: ведь обильный источник весь к его услугам. Следовательно, он может, если захочет, сделать данный стакан воды средством удовлетворения своей потребности, утоляя жажду именно при помощи этого стакана воды, а не другого; но тут данный стакан воды отнюдь не является необходимым условием удовлетворения потребности: с точки зрения благополучия человека он представляет собою вещь, без которой можно обойтись, но не имеет существенного значения, он безразличен.

Совсем не то находим мы во втором случае. Тут мы видим, что, если бы у нашего путешественника, едущего по пустыне, не имелось данного, последнего стакана воды, он совсем уж не имел бы возможности утолить свою жажду, он принужден был бы терпеть муки неудовлетворенной потребности, быть может, даже умер бы от жажды. Следовательно, в этом случае стакан воды играет роль не только подходящего средства, но и необходимого условия (conditio sine qua non) удовлетворения потребности: с точки зрения человеческого благополучия он существенно важен, он – вещь, без которой нельзя обойтись.

Я нисколько не впаду в преувеличение, если скажу, что установление только что указанного различия между полезностью и ценностью является одним из самых плодотворных и фундаментальных положений всей политической экономии. Истина, в нем заключающаяся, открыта не всерасчленяющим анализом логики, она живет в сознании народа, который ее знает и ею пользуется, который берет ее за руководящую нить для установления всего своего отношения к миру материальных благ, как для своей умственной, так и для своей практической деятельности, соприкасающейся с этим миром. К материальным благам, которые являются только полезными, хозяин-практик относится небрежно и безразлично. Академическая истина, гласящая, что данная вещь может быть полезна, не в состоянии возбудить к ней живого активного интереса ввиду другой практической истины, которая гласит, что ту же самую пользу можно получить и помимо этой вещи. С практической точки зрения такого рода материальные блага не имеют никакого значения для нашего благополучия, они представляют собой круглый ноль – мы и относимся к ним на практике, как к нулю, мы не огорчаемся их утратой, не стремимся к их приобретению. Или еще: кто станет тужить по поводу того, что расплескался стакан воды из неиссякаемого источника, кто станет тщательно заботиться о том, чтобы эта вода не расплескалась? Кто захочет беспокоиться о том, как бы не пропал даром кубический фут атмосферного воздуха? Когда же, напротив, наш изощрившийся в практических хозяйственных делах взор констатирует, что с обладанием данной вещью связана хоть незначительная доля удовлетворения, благополучия, наслаждения жизнью, тогда живой практический интерес, с каким относимся мы к вопросам нашего благополучия, заставляет нас относиться горячо, внимательно и заботливо и к той вещи, которую мы считаем одним из необходимых условий нашего благополучия; в ней, в этой вещи, мы ценим, мы охраняем свое собственное благополучие, ее значение для нас мы признаем за ценность, и в конце концов мы употребляем соответствующую величине этой ценности сумму усилий, чтобы приобрести и сохранить за собой эту необходимую нам вещь.

Само собою разумеется, что наука, имеющая своей задачей объяснить отношение человека к материальным благам, ни в каком случае не должна упускать из виду необходимости путем установления элементарного понятия определить те условия, при которых люди начинают заботиться о материальных благах. По отношению к материальным благам люди являются эгоистами – это ясно, как божий день. Они ценят материальные блага, желают их, хлопочут из-за них не ради их самих, а ввиду того, что считают их необходимыми для своего собственного благополучия. Очевидно, стало быть, что и ключ к хозяйственным действиям людей следует искать в заботах о благосостоянии, в том значении, какое имеют вещи с точки зрения человеческого благополучия. Правда, и простая способность вещи быть полезной для человека представляет собой также один из элементов человеческого благополучия, но, как оказывается, элемент, который не имеет решающего значения, который не играет роли движущей силы. Ввиду этого на политическую экономию возлагается совершенно ясное и само собой разумеющееся обязательство – отделить сущность дела, имеющую наибольшее значение для науки, от простой лишь полезности и облечь эту сущность в форму самостоятельного элементарного понятия. Каким именем обозначит она такого рода понятие – это безразлично. Ради своей научной задачи политическая экономия должна была бы разрешить указанный выше вопрос в том даже случае, если бы народный ум и язык совсем не подготовили для нее почвы; если бы понятие "важность вещи для человеческого благополучия, побуждающая людей к деятельности" требовалось только еще придумать, и если бы оно не имело никакого названия, и тогда бы придумать его и окрестить его каким-нибудь именем должна была именно наука. Но в рассматриваемом случае надобности в этом не было. Для выражения сущности, для понятия в нашем простонародном языке, богатом и эластичном, имеется в готовом виде и форма, название: это – ценность (в субъективном смысле).

Поздно, очень поздно разглядела наша наука то сокровище, которое хранил для нее разговорный язык в виде самостоятельного понятия "ценность", отличного от понятия "полезность". На объективную меновую ценность начали обращать самое тщательное внимание уже с давних пор, к субъективной же ценности слишком долгое время относились с полнейшим пренебрежением, не отделяя ее от родственного ей понятия полезности. Первоначально ценность и полезность рассматривались как понятия, совершенно однозначащие014. Впоследствии хотя экономисты и стали проводить различие между ними, но различие столь туманное, что рассматриваемые понятия отделялись друг от друга только диалектически, по существу же они оставались по-прежнему слитыми в одно. Так, одни экономисты говорили, что ценность представляет собою познанную, оцененную человеческим умом полезность015 , другие называли ценность степенью полезности016. Наконец, ценность начали определять как значение материальных благ для человека. Такое определение являлось огромным шагом вперед. Однако ж на первых порах оно носило довольно запутанный характер. Ученый, которому принадлежит честь введения правильного признака в определение ценности, а именно Шеффле – сам представлял себе дело не совсем верно: "значение" материальных благ для человека он рассматривал не как особого рода отношение их к человеческому благополучию в том смысле, в каком мы объясняли это отношение выше, а как простую лишь "пригодность" для человеческих потребностей017 , иногда как пользу и издержки производства одновременно018. Ближайшие последователи Шеффле тоже на первых порах не шли в этом направлении дальше своего учителя: они продолжали точнее определять ценность как такое значение, которое люди признают за материальными благами "ввиду их способности удовлетворять человеческие потребности"019. При подобном взгляде на дело ценность опять представлялась неразрывно связанной с пользой лишь полезностью, от которой она была, казалось, отделена посредством введения нового признака "значение" в определение понятия ценности. Вместе с тем вышеупомянутые экономисты впали и в другого рода ошибку, а именно: рассуждая о "важности материальных благ для человека", они принимали за исходный пункт такое их свойство, которое само по себе еще отнюдь не дает права говорить об их важности с точки зрения человеческого благополучия. В самом деле, как мы видели выше, вещь, способная быть полезной для человека, может оказываться, однако же, безразличной с точки зрения человеческого благополучия, ну а "безразличность" и "важность" представляют ведь собой понятия противоположные, взаимно исключающие друг друга. Окончательное и вполне ясное разграничение двух понятий, до тех пор постоянно смешивавшихся, произведено было лишь Менгером, который этим самым оказал политико-экономической догматике одну из самых важных услуг, еще и до сих пор едва ли оцененную по достоинству020.

Мы достаточно выяснили, какие именно свойства материальных благ составляют основу ценности, так что теперь можем дать настоящее определение ценности. Ценностью называется то значение, которое представляет материальное благо или комплекс материальных благ с точки зрения благополучия субъекта. Специально указывать в определении ценности на характер и основу этого значения, строго говоря, нет никакой надобности, ибо действительную важность для человеческого благополучия материальные блага приобретают и без того только в одном случае: когда они становятся необходимым условием благосостояния человека. Однако ж ввиду того, что в других определениях ценности она точно так же рассматривается как "значение с точки зрения человеческих потребностей", но это значение ошибочно приравнивается к простой лишь способности вещей быть полезными или же не менее ошибочно ставится в зависимость от расходов, необходимых для приобретения или производства вещи, и т. п., мы дадим еще более точное определение ценности во избежание всяких недоразумений: ценностью мы называем то значение, которое приобретает материальное благо или комплекс материальных благ как признанное необходимое условие для благополучия субъекта021.

Как уже указывалось много раз, ценность отнюдь не является объективным, внутренним свойством материальных благ, присущим им по природе; точно так же нельзя рассматривать ее и как феномен чисто субъективный, коренящийся исключительно в свойствах человеческого организма022 ; напротив, ценность представляет собой результат своеобразного отношения между объектом и субъектом. Если же, несмотря на то, рассматриваемое теперь понятие я называю субъективной ценностью по преимуществу, то этим самым я совсем не думаю отрицать наличность объективных моментов ценности – я хочу только резче оттенить то громадное и непосредственное значение, какое имеет субъективный момент в ценности, и таким образом подчеркнуть коренное различие, существующее между нашей "субъективной ценностью", с одной стороны, и чисто объективной меновой силой и тому подобными родственными ей понятиями ценности – с другой.

Низшая форма отношения к человеческому благополучию – простая полезность – свойственна всем без исключения материальным благам, высшая же форма – ценность – только некоторым из них. Для образования ценности необходимо, чтобы с полезностью соединялась редкость – редкость не абсолютная, а лишь относительная, т. е. по сравнению с размерами существующей потребности в вещах данного рода. Выражаясь точнее, мы скажем: ценность приобретают материальные блага тогда, когда имеющийся налицо запас материальных благ этого рода оказывается настолько незначительным, что для удовлетворения соответствующих потребностей его или не хватает вовсе, или же хватает только в обрез, так что если отбросить ту часть материальных благ, об оценке которой именно и идет дело в том или ином случае, то известная сумма потребностей должна будет остаться без удовлетворения. Напротив, не приобретают ценности те материальные блага, которые имеются в нашем распоряжении в таком громадном количестве, что не только при помощи их могут быть вполне удовлетворены соответствующие потребности, но и остается еще сверх того известный излишек, который не находит себе употребления и который в то же время настолько велик, что подвергающуюся оценке часть материальных благ можно смело отбросить, не причиняя тем никакого вреда ни одному из лиц, имеющих надобность в этого рода вещах. После всего, что мы говорили выше о сущности ценности, доказать эти положения уже нетрудно. Если мы располагаем недостаточным количеством известного рода материальных благ, то очевидно, что утрата хотя бы одного экземпляра повлечет за собой дальнейшее сокращение возможности удовлетворения соответствующих потребностей, которые и без того уже не могут быть удовлетворены вполне при наличном количестве материальных благ, а прибавка хотя бы одного нового экземпляра поведет к некоторому увеличению этой возможности; следовательно, с точки зрения человеческого благополучия тут решительно каждая отдельная вещь имеет известное значение, представляет собою некоторый плюс. Точно так же очевидно, с другой стороны, что когда известного рода материальные блага мы имеем в избытке, то ни утрата одного экземпляра не может причинить никому вреда, ни приобретение одного лишнего экземпляра не может никому принести пользы: утраченный экземпляр можно без всякого труда заменить другим из общей массы вещей, остающихся без употребления; вновь приобретенный останется все равно без употребления подобно массе уже имеющихся налицо экземпляров. Предположим, например, что сельскому хозяину для удовлетворения разнообразных потребностей – именно для питья ему cамому, его семье и работникам, для поения скота, для мытья и т. д. – требуется десять гектолитров воды в день, а между тем единственный источник, находящийся в его распоряжении, дает ему только восемь гектолитров в день. Ясное дело, что из этого ограниченного запаса воды он не может уступить кому-нибудь другому ни одного гектолитра, не причиняя более или менее значительного вреда самому себе и своему хозяйству. Каждый гектолитр воды является в данном случае необходимым условием удовлетворения личных и хозяйственных потребностей нашего сельского хозяина. То же самое было бы и в том случае, если бы количество воды, даваемое источником, равнялось как раз десяти гектолитрам. Но предположим, что источник дает сельскому хозяину не восемь или десять, а целых двадцать гектолитров в день. При подобных условиях потеря одного гектолитра не причинит, очевидно, ни малейшего вреда. Так как наш сельский хозяин может употребить с пользой для себя и для своего хозяйства только десять гектолитров в день, то другие десять гектолитров пропадают у нею даром. Если из первых десяти гектолитров он потеряет один гектолитр, то ему ничего не стоит возместить эту потерю из последних десяти гектолитров – единственным последствием этого будет то, что вместо прежних десяти гектолитров теперь без употребления останутся только девять. Так как хозяйственные заботы требуют от человека именно приобретения и сохранения тех самых материальных благ, количество которых ограничено по сравнению с человеческими потребностями в них, и так как, с другой стороны, материальными благами, которых имеется налицо больше, чем нужно для удовлетворения человеческих потребностей, может по большей части свободно пользоваться всякий желающий, то вышеприведенные положения можно выразить вкратце следующим образом: все хозяйственные материальные блага имеют ценность, все свободные материальные блага ценности не имеют. При этом необходимо, однако же, помнить, что вопрос о том, способно ли данное благо быть только полезным для человека или же оно составляет вместе с тем и условие человеческого благополучия, – этот вопрос решается исключительно количественными отношениями.

Все свободные материальные блага не имеют ценности, сказали мы сейчас. Атмосферный воздух и вода для питья принадлежат к разряду такого рода материальных благ. Но ведь без воздуха для дыхания мы не могли бы прожить и пяти минут, без годной для питья воды мы не могли бы просуществовать и одной недели. Стало быть, наше благополучие находится в теснейшей зависимости от этих свободных даровых, не имеющих ценности материальных благ. Как совместить это?

Отмеченное сейчас противоречие – только кажущееся. Чтобы разрешить его, мы должны обратить внимание на одно обстоятельство, с которым в течение нашего исследования о ценности нам придется встретиться еще не раз и которое даст нам ключ для разъяснения еще многих загадок. Обстоятельство это заключается в том, что наша оценка одного и того же рода материальных благ в одно и то же время, при одних и тех же условиях может принимать различный вид единственно в зависимости от того, оцениваем ли мы лишь отдельные экземпляры или же более значительные количества этих материальных благ принимаемые за цельную единицу. При этом мы можем высказывать различные, даже прямо противоположные суждения не только, как увидим в следующей главе, относительно высоты ценности, но и, что интересует нас в данную минуту, относительно самого существования ценности. Как ни странен кажется этот факт с первого взгляда, он находит себе очень простое объяснение в том, что мы сказали выше об условиях возникновения ценности. Ценность предполагает именно ограниченность количества вещей, отсутствие ценности предполагает избыток их, и притом, должны мы добавить теперь, избыток настолько значительный, чтобы можно было возместить потерю хотя бы только самих оцениваемых экземпляров, не превращая изобилия в недостаток. Сделанное сейчас нами добавление показывает, каким образом благодаря изменению оцениваемой единицы может колебаться наше суждение относительно ценности. А именно в тех случаях, когда вообще существует избыток данного рода материальных благ, дело идет просто о том, оказывается ли количество материальных благ, принятое за единицу при оценке, больше или же меньше, нежели имеющийся налицо и не находящий себе употребления избыток соответствующих материальных благ. Если количество подлежащих оценке материальных благ меньше избытка, то оно может быть вполне возмещено из этого последнего, его утрата не приведет к вредным последствиям с точки зрения благополучия, и эти вещи окажутся не имеющими ценности. Если же количество вещей, принятое за единицу при оценке, больше избытка, то получается положение очень неустойчивое, колеблющееся между двумя крайностями – избытком и недостатком. Избыток сохраняется только тогда, когда подвергающееся оценке количество материальных благ остается в целости. Когда же оно утрачивается, тогда уничтожается не только избыток, но и часть необходимого – некоторая доля потребностей, до сих пор удовлетворявшаяся, лишается теперь удовлетворения. Следовательно, взятое для оценки количество материальных благ является в последнем случае необходимым условием некоторого благополучия, а потому за ним должна быть признана и ценность. Это легко показать на нашем примере, приведенном выше. Для нашего сельского хозяйства, которому нужно в день десять гектолитров воды и который имеет их двадцать, один-единственный гектолитр не представляет никакой ценности. Но количество воды в пятнадцать гектолитров, рассматриваемое как одно целое, напротив, имеет известную ценность. В это количество входят не только избыток в десять гектолитров, не представляющий никакого значения для сельского хозяина, но и еще пять гектолитров из числа тех десяти, которые необходимы ему для удовлетворения личных и хозяйственных потребностей. Стало быть, без этих пятнадцати гектолитров наш хозяин не может обойтись без ущерба для себя и для своего хозяйства – они являются необходимым условием удовлетворения его потребностей.

Здесь мы предвидим одно возражение. Нам скажут, что при такой постановке вопроса суждения людей о ценности лишаются всякой твердой почвы и приобретают совершенно случайный, произвольный характер: ведь этак можно по произволу называть данную вещь и имеющей ценность, и лишенной ценности – смотря по тому, значительное или же незначительное количество материальных благ данного рода будет принято за единицу для оценки. Это возражение мы считаем неосновательным. Дело в том, что единицу при оценке люди совсем не могут выбирать по своему произволу; нет, в тех же самых внешних обстоятельствах, которые заставляют людей вообще заняться оценкой определенного рода материальных благ, находят они и принудительные требования относительно того, какое именно количество этого рода материальных благ нужно принять при оценке за единицу. Когда я собираюсь покупать лошадь, то мне и в голову не придет высчитать сперва, сколько стоили бы для меня сто лошадей или даже все лошади на свете, а потом уже сообразно с этим расчетом определять те условия, на которых я хочу сделать свою покупку, – совсем нет, я прямо будут определять ценность одной лошади. Подобно этому под влиянием внутренней необходимости мы поступаем при определении ценности всегда так, как того требуют конкретные условия данного экономического положения. Если при различных условиях, находясь в различных положениях, мы можем высказывать совершенно неодинаковые суждения о ценности вещей, то в этом нет ничего странного, ненормального, напротив, это вполне естественно и необходимо. Возьмем такой пример. Положим, что к мельнику одновременно обращаются с просьбами два его соседа: один просит позволения взять из мельничного ручья кружку воды, а другой просит разрешения отвести всю воду из ручья. Если бы у нашего мельника было только одно-единственное представление о ценности воды, то по отношению к одному из своих соседей он поступил бы во всяком случае совершенно неправильно. Если бы он считал воду только вещью, которая всегда и везде имеет одинаковую ценность, он бы совсем напрасно не позволил первому соседу взять ничего для него не стоящую кружку воды из ручья; если бы он считал воду такой вещью, которая никогда и нигде не имеет ценности, он бы к большему вреду для самого себя разрешил второму соседу отвести всю воду из ручья. В действительности же у нашего мельника образуются два различных суждения о ценности воды соответственно двум различным просьбам со стороны соседей: одну кружку воды он признает не имеющей ценности и без всяких разговоров согласится на просьбу первого соседа но весь ручей он признает вещью, безусловно имеющей ценность, и потому отвести ее второму соседу не позволит.

Все сказанное нами сейчас дает возможность легко разрешить кажущееся противоречие, о котором мы упомянули выше Свободные материальные блага имеются налицо в громадном изобилии. Все незначительные количества их, не истощающие этого изобилия, согласно сказанному выше не должны представлять никакой ценности и действительно не представляют как показывает ежедневный жизненный опыт. Если же, напротив, принять за цельную единицу такую сумму свободных материальных благ, которая превышала бы весь избыток, или если взять всю совокупность материальных благ известного рода, то как следует из вышеизложенного, за этой более значительной суммой, или за этой совокупностью, нужно будет признать ценность. Такой-то именно смысл и вкладывается в ту истину, что без воздуха и без воды люди не могли бы существовать. Когда высказывают эту истину, то имеют в виду весь годный для дыхания воздух и всю годную для питья воду как одно целое и потому вполне последовательно приписывают этому целому ценность.

По причинам вполне понятным в практической жизни мы почти всегда имеем дело только с ограниченными количествами свободных материальных благ, и благодаря этому свободные материальные блага почти всегда представляются нам вещами, лишенными ценности. К признанию за ними ценности приводят почти исключительно лишь академические соображения, вроде только что изложенных. Однако иногда, в очень редких, исключительных случаях, людям приходится и на практике рассматривать как одно целое всю совокупность свободных материальных благ того или иного рода, и в подобных случаях они нередко признают их вещами, имеющими ценность. Например, для поселения, расположенного в девственных лесах, дрова или отдельные деревья могут быть вещами свободными, даровыми, лишенными ценности. Но если бы у него потребовали, чтобы оно уступило кому-нибудь другому или расчистило под пашню весь лес, доставляющий ему топливо, то оно, несомненно, признало бы за лесом огромную ценность и запросило бы за него большую цену. Или вот еще пример, взятый из нашей европейской практической жизни: город Вена принужден выплачивать немалые суммы разным заинтересованным в деле лицам, чтобы приобрести право проводить к городу из некоторых горных водовместилищ по нескольку сотен тысяч ведер в день. Подобные случаи служат практическим доказательством того, что наши соображения о ценности и бесценности различных крупных количеств свободных материальных благ отнюдь не являются фантастическими построениями, а, напротив, имеют под собою реальную почву в условиях хозяйственной жизни.

Старая теория ценности оказалась неспособной дать вполне удовлетворительное объяснение только что упомянутым фактам. Она совершенно правильно подметила, что по отношению ко всей совокупности того или иного рода материальных благ представление о ценности должно принимать совсем не такой вид, как по отношению к отдельным экземплярам этих материальных благ. Но вместо того чтобы усматривать в этом различии лишь особенную форму проявления одного и того же принципа, экономисты старой школы пришли к мысли о необходимости констатировать два различных вида ценности: абстрактную родовую ценность, присущую роду как целому, и ценность конкретную, свойственную конкретным экземплярам и незначительным количествам материальных благ при конкретных хозяйственных условиях023.

По моему мнению, абстрактная родовая ценность представляет собой не больше как продукт воображения последователей старой теории. Абстрактной родовой ценности не существует, если только под ценностью разуметь действительное значение вещей для человека; всякая ценность, какая только существует, является ценностью конкретной024. Простая лишь принадлежность к известному роду не сообщает материальным благам ничего, кроме общих объективных свойств рода, а следовательно, и свойственной роду способности приносить пользу человеку. Но этого еще слишком мало для того, чтобы придать вещи какое-нибудь значение для человеческого благополучия, хотя бы лишь и in abstracto, с точки зрения "абстрактного среднего человека". Действительное значение вещи для человека предполагает всегда действительную зависимость человеческого благополучия от известного рода материальных благ, а эта зависимость, как мы знаем, предполагает в свою очередь некоторую скудость наличного запаса материальных благ. Скудость же запаса никогда не составляет свойства рода как такового; она является, напротив, результатом лишь конкретных условий, при которых род бывает "скуден". О "воде для питья" просто, например, я ничего не могу сказать с уверенностью, кроме того, что она обладает способностью утолять человеческую жажду. Но действительно ли утоление жажды в том или ином случае находится в зависимости от нее, – этого нельзя сказать заранее; для того, чтобы решить этот вопрос, даже в применении к "абстрактному среднему человеку", нужно узнать сперва, имеет ли он воду для питья в изобилии или же нет. Смотря по обстоятельствам, некоторое количество воды имеет для человека значение, другое – не имеет, а при подобных условиях утверждать, что всякая вода для питья должна иметь значение и ценность как таковая, значит делать неосновательное обобщение. Только в одном смысле можно, впрочем, безусловно утверждать, что вода для питья как род имеет ценность; это тогда именно, когда под родом разумеется совокупность всей существующей или по крайней мере всей находящейся в нашем распоряжении воды для питья. Нужно, однако, помнить следующее обстоятельство: "вся существующая", или "вся находящаяся в нашем распоряжении вода" представляет собой также конкретное количество воды, ценность которого зависит не только от родовых свойств воды, но и от того, что данное количество воды в силу своих размеров оказывается необходимым для удовлетворения наличных потребностей. А отсюда вытекают два вывода: во-первых, что ценность рода как целого представляет собой нормальную конкретную ценность а во вторых, что ценность, которой обладает род лишь как совокупность этих экземпляров, никоим образом нельзя переносить на каждый отдельный экземпляр этого рода. Но именно такую ошибку и допускает теория абстрактной родовой ценности, которую вводит, очевидно, в заблуждение то обстоятельство, что выражение "весь род" употребляется в двояком смысле. Когда говорят: "весь род воды имеет ценность", то под этим можно разуметь как то, что вся вода, взятая как одно целое, имеет ценность, так и то, что всякая вода имеет ценность. В первом смысле вышеприведенное положение совершенно верно, но его не отделяют от того же положения в последнем смысле; таким путем последователи теории абстрактной родовой ценности и приходят к тому, что совершенно ошибочно начинают приписывать всякой воде вообще абстрактную родовую ценность.

Что абстрактная родовая ценность представляет собой ценность ненастоящую, это чувствуют иногда и некоторые беспристрастные приверженцы названной теории. Так, например Вагнер замечает, что представление об абстрактной ценности "не возбуждает необходимым образом стремления сохранить за собой или приобрести соответствующую вещь"025 ; этим он косвенно признает, что, и на его взгляд, основу абстрактной родовой ценности составляет не то реальное значение вещи для человеческого благополучия, которым руководствуются люди в своей деятельности. И в самом деле, единственным свойством, какое приобретают материальные блага благодаря своей принадлежности к определенному роду, является свойственная этому роду простая полезность, а потому и абстрактная родовая ценность, основывающаяся на принадлежности данной вещи к известному роду, представляет собой не что иное, как другое название для полезности. Следует ли удерживать и дальше это второе название для полезности, – это вопрос терминологической целесообразности, в пользу отрицательного решения которого можно привести самые веские соображения. Как синоним для полезности выражение "абстрактная родовая ценность" – совершенно излишне; как конкурент и без того уже двусмысленному слову "ценность" оно слишком неудобно по своей сбивчивости. Лучше уж оставим совсем этот неудачный и совершенно ненужный для нашей науки термин. Это тем легче нам будет сделать, что народ никогда его и не знал, – он совершенно искусственно привит научному языку посредством научной абстракции.

2. Величина ценности

Вопрос о принципе, которым определяется величина ценности материальных благ, вводит нас в ту область, в которой сосредоточивается основная задача теории ценности и в которой вместе с тем теории ценности приходится преодолеть главнейшие трудности. Трудности эти являются результатом особенного стечения обстоятельств. С одной стороны, правильный принцип для определения величины ценности представляется почти сам собою. Раз ценность есть значение вещи для человеческого благополучия и раз это значение основывается на том, что получение известной выгоды в смысле благополучия зависит от обладания данной вещью, то отсюда следует, что и величина ценности должна определяться той суммой благополучия, которая достигается при помощи соответствующих материальных благ. Вещь будет иметь высокую ценность, если от обладания ею зависит получение важной выгоды в смысле благополучия; вещь будет иметь низкую ценность, если обладание ею может принести лишь незначительную выгоду с точки зрения благополучия.

Однако ж, с другой стороны, существует целый ряд экономических фактов, как будто бы доказывающих несостоятельность этого простейшего и естественнейшего объяснения. Всякому известно, например, что в практической хозяйственной жизни драгоценные камни имеют высокую ценность, материальные блага вроде хлеба или железа – довольно низкую, а воздух и вода обыкновенно и совсем никакой ценности не имеют. Но вместе с тем всякому известно и то что без атмосферного воздуха и без воды для питья мы прямо не могли бы существовать, что хлеб и железо служат для удовлетворения самых важных наших потребностей, тогда как драгоценные камни являются предметами роскоши, служащими главном образом для удовлетворения потребностей в украшениях, потребностей, которые с точки зрения человеческого благополучия представляются лишь маловажными. Поэтому, кто признает верным принцип, что величина ценности материальных благ определяется важностью услуг, оказываемых человеку данного рода вещами, тот должен, по-видимому, ожидать, что ценность драгоценных камней будет низкая, ценность хлеба и железа – высокая, ценность воды и воздуха – самая высокая. Но действительность не оправдывает подобных ожиданий – она доказывает совершенно противное.

Это без сомнения поразительно явление сделалось настоящим камнем преткновения для теории ценности. Наивысшая полезность и при этом самая низкая ценность: какое чудовищное противоречие! Правда, экономисты констатировали самый факт не совсем точно, смешав понятия "полезность" и "потребительная ценность". Раз они приписали – совершенно ошибочно – железу высокую потребительную ценность, а алмазам – низкую, им оставалось только удивляться, что меновая ценность этих вещей решительно не соответствует их потребительной ценности. Однако ж благодаря этому изменилось лишь название противоположности, но ее резкость нисколько не уменьшилась. В попытках разрешить противоречие при помощи разного рода хитроумных соображений недостатка не было026 , но они не приводили ни к чему путному. И вот от Адама Смита вплоть до наших дней бесчисленное множество теоретиков-экономистов бесплодно ломали голову над разрешением загадки, потеряв, наконец, всякую надежду найти сущность и меру ценности в отношении материальных благ к человеческому благополучию; в отчаянии экономисты прибегали к чрезвычайно странным, нередко совершенно фантастическим объяснениям: хватались за "труд" или "рабочее время", за "издержки производства", за "сопротивление природы человеку" и другие диковинные штуки. Но так как экономисты не могли все-таки отделаться от смутного ощущения, что ценность материальных благ находится в тесной связи с человеческим благополучием, то они отмечали дисгармонию между "пользой" и "ценностью" вещей как странное, загадочное противоречие, как "contradiction economique".

На следующих страницах мы постараемся доказать, что старая теория ценности совершенно напрасно отклонилась от самого естественного объявления величины ценности. Величина пользы, приносимой человеку материальными благами, действительно и повсюду является вместе с тем и мерой ценности материальных благ. Чтобы убедиться в этом, требуется только одно – беспристрастно и с казуистической строгостью исследовать, какая выгода в смысле человеческого благополучия зависит при данных условиях от данной вещи. Я нарочно употребляю выражение "с казуистической строгостью", ибо, собственно говоря, вся теория субъективной ценности представляет собой не что иное, как обширную казуистику по вопросу о том, когда, при каких обстоятельствах и в какой мере наше благополучие зависит от разного рода материальных благ. Замечательно, что простой человек-практик очень верно угадывает казуистические решения этого рода, которые в практической жизни ему приходится произносить на каждом шагу. Он дает промах сравнительно редко и никогда не делает принципиальных ошибок. Он может, пожалуй, впасть в фактическую ошибку и дать низкую цену алмазу, принимая его за бисер; но никогда принципиальное соображение – в данном случае неуместное – что без воды для питья человеческий род существовать не мог бы, не приведет его к казуистическому решению, что каждый литр воды, взятый из домашнего колодца, представляет собой вещь бесконечно высокой ценности, за которую стоит заплатить целые тысячи гульденов. Наша задача и должна именно заключаться в том, чтобы отразить как бы в зеркале житейскую практику казуистических решений и возвести те правила, которыми инстинктивно с такой уверенностью владеет простой человек-практик, на степень столь же верных, но уже вместе с тем и осознанных научных принципов.

С точки зрения нашего благополучия выгода, которую представляет для нас обладание материальными благами, заключается по большей части в удовлетворении наших потребностей (о некоторых, очень редких исключениях из этого общего правила мы скажем ниже). Поэтому правильное казуистическое решение общего вопроса о том, в какой степени благополучие данного лица зависит от данной вещи, сводится к решению двух частных вопросов: 1) удовлетворение какой из нескольких или многих потребностей зависит от данной вещи и 2) как велика важность соответствующей потребности или ее удовлетворения?

Для удобства изложения мы рассмотрим сначала последний вопрос.

Как известно, потребности наши чрезвычайно различны по своей важности. Степень их важности мы измеряем обыкновенно тягостью вредных последствий, которые влечет за собой для нашего благополучия их неудовлетворение. Сообразно этому наивысшую важность мы признаем за теми потребностями, неудовлетворение которых ведет к смерти; второе по важности место мы отводим тем потребностям, неудовлетворение которых очень вредно отражается на нашем здоровье, на нашей чести, на нашем счастье; третье место занимают те потребности, неудовлетворение которых причиняет нам кратковременные страдания, огорчения или лишения; наконец, самое последнее место принадлежит тем потребностям, неудовлетворение которых сопровождается для нас лишь легкими неприятностями или лишает нас самых незначительных удовольствий. На основании этих признаков все человеческие потребности можно распределить по разрядам соответственно их важности. Правда, так как различие физических и духовных способностей, степени образования и пр. оказывает сильное влияние на характер потребностей человека, то для различных индивидуумов и даже для одного и того же индивидуума в разные времена шкала потребностей будет получать весьма неодинаковый вид. Но все-таки каждый хозяин-практик, раз ограниченность средств заставляет его действовать очень осторожно, всегда более или менее ясно должен представлять себе размеры и относительную важность своих собственных нужд. Это обстоятельство и подавало многим экономистам повод делать попытки построить шкалу человеческих потребностей с "объективной" точки зрения беспристрастного научного исследования.

Все это было бы вполне просто и ясно, если бы выражение "шкала человеческих потребностей" не отличалось некоторой двусмысленностью. В самом деле, тут можно разуметь или шкалу различных видов потребностей, или же шкалу отдельных конкретных потребностей. Между этими шкалами существует довольно резкая разница. Если взять различные виды потребности и расположить их в известном порядке сообразно их важности для человеческого благополучия, то окажется, что потребность в пище имеет наиболее высокое значение, потребность в жилище и одежде – почти столь же высокое, потребность в табаке, в спиртных напитках, в наслаждениях музыкой и пр. – уже гораздо меньшее, потребность в украшениях и пр. – еще меньшее. Совсем иной вид представляет шкала конкретных потребностей. В пределах одного и того же вида потребностей потребность бывает далеко не всегда одинаково напряженной. Не всякий голод одинаково интенсивен, и не всякое удовлетворение голода одинаково важно. Например, конкретная потребность в пище у человека, не евшего целую неделю и близкого к голодной смерти, бесконечно настоятельнее и важнее, нежели потребность другого человека, который, сидя за обедом, уже съел два из своих обычных блюд и дожидается третьего. Благодаря этому и шкала конкретных потребностей отличается крайней сложностью по сравнению со шкалой различных видов потребностей. В последней потребность в пище в ее целом стоит впереди потребностей в табаке, спиртных напитках, украшениях и т. д., тогда как в первой переплетаются потребности, принадлежащие к самым различным видам. Правда, и в шкале конкретных потребностей первое место занимают важнейшие из конкретных потребностей важнейших видев; зато конкретные потребности менее важных видов стоят нередко выше менее важных потребностей важнейших видов, а последние члены важнейших видов стоят иногда даже ниже верхних членов самых подчиненных видов. Это все равно, как если бы мы сперва расставили по порядку горные цепи Альп, Пиренеев, Судетов, Гарца целиком, а затем разместили бы в ряд отдельные вершины всех этих гор по их относительной высоте. В первом случае, т. е. если рассматривать все горные цепи целиком, одну за другой, Альпы окажутся, конечно, в общем выше Пиренеев, Пиренеи в общем выше Судетов, Судеты в общем выше Гарца. Во втором же случае, т. е. если рассматривать отдельные горные вершины, расставленные в ряд по их высоте, очень многие альпийские вершины займут лишь второе место после некоторых пиренейских вершин, а некоторые даже третье место после вершин незначительных в общем гарцских гор.

Теперь является вопрос, каким же именно образом нужно при определении ценности материальных благ измерять важность соответствующих им потребностей: по шкале различных видов потребностей или по шкале конкретных потребностей? Что данный вопрос далеко не праздный – это очевидно; ведь смотря по тому, какую шкалу мы будем применять, мы придем к совершенно различным выводам относительно величины ценности. Если нам нужно, например, определить ценность какого-нибудь пищевого продукта, скажем хлеба, то, применив шкалу видов потребностей, мы найдем в ней для потребности в пище единственное, и притом самое высшее, место, и потому нам придется признавать за хлебом при всевозможных обстоятельствах постоянную, т. е. чрезвычайно высокую, ценность. Если же, напротив, применить шкалу конкретных потребностей, в которой потребности в пище представлены на всех решительно ступенях, то за хлебом можно будет признать, смотря по обстоятельствам, или высокую, или среднюю, или же, наконец, совсем низкую ценность.

Дойдя до этого перекрестка – первого перекрестка, на котором можно было сбиться с пути, – старая теория ценности избрала не настоящую дорогу. Она ухватилась за шкалу видов потребностей. Так как в этой шкале потребность в пище занимает одно из первых мест, а потребность в украшениях одно из последних, то старая теория и решила, что, например, хлеб вообще, всегда и везде имеет высокую, а драгоценные камни всегда и везде имеют низкую потребительную ценность и вот она с изумлением должна была остановиться перед фактом, что на практике ценность названных вещей принимает совершенно обратный вид.

Вывод, сделанный старой теорией, ошибочен. Казуист должен, напротив, сказать: одним куском хлеба, который у меня есть, я могу, конечно, заглушить то или иное конкретное ощущение голода, испытываемое именно мной самим, но никогда, ни в каком случае не могу я заглушить им совокупность всех ощущений голода, действительных и возможных, теперешних и будущих, из которых слагается родовое явление, называемое потребностью в пище. А отсюда следует, что важность услуги, какую может оказать мне хлеб, никоим образом нельзя измерять тем, большое или ничтожное значение имеет вышеупомянутая совокупность ощущений голода. Это все равно, как если бы мы, желая определить высоту Лысой горы (Kahlenberg) близ Вены, вздумали приписать этому незначительному отрогу Альп общую высоту альпийских гор. Действительно, и в практической жизни нам никогда не придет в голову считать неоцененным сокровищем, имеющим необычайную важность для человека, каждый кусок хлеба, который у нас есть; никогда не придет нам в голову предаваться безумной радости, как будто мы избавились от верной смерти, всякий раз, когда нам случается купить за два крейцера хлеб у булочника, или, напротив, называть величайшим злодейством по отношению к самому себе поступок человека, который оказывается настолько неблагоразумным, что дарит кусок хлеба, бросает его зря или отдает животному! Однако ж именно таким образом мы и должны были бы рассуждать, если бы хотели значение, принадлежащее виду потребностей, называемому потребностью в пище, от удовлетворения которой зависит наша жизнь, перенести на материальные блага, служащие для удовлетворения этой потребности.

Итак, ясно, что при определении ценности материальных благ мы должны брать за основу отнюдь не шкалу видов потребностей, а только шкалу конкретных потребностей. Чтобы извлечь из этого вывода всю пользу, которую он может нам принести, необходимо точнее выяснить некоторые пункты, касающиеся состава шкалы конкретных потребностей, и обосновать их еще прочнее, чем это было сделано в предшествующем изложении.

Большинство наших потребностей может удовлетворяться по частям. В этом смысле их можно назвать потребностями делимыми. Когда я голоден, то мне не приходится непременно выбирать одно из двух: или наесться досыта, или же оставаться совершенно голодным; нет, я могу и просто лишь смягчить голод, приняв умеренное количество пищи: быть может, впоследствии я совсем утолю свой голод, съев вторую и третью порции пищи, но, быть может, я так и ограничусь первым частичным утолением голода. Так как, конечно, частичное удовлетворение конкретной потребности представляет для меня иное, и притом меньшее, значение с точки зрения благополучия, нежели полное удовлетворение ее, то это обстоятельство уже само по себе было бы способно вызвать в известных размерах упомянутое выше явление, а именно, что в пределах данного вида потребностей существуют конкретные потребности (или части потребностей), имеющие различное значение. Но к этому присоединяется еще одно, очень важное обстоятельство.

Всем нам известно следующее явление, глубоко коренящееся в свойствах человеческой натуры: одного и того же рода ощущение, повторяясь беспрерывно, с известного момента начинает доставлять нам все меньше и меньше удовольствия, и наконец, удовольствие это превращается даже в свою противоположность – в неприятность и отвращение. Всякий может на себе испытать, что потребность в четвертом или пятом блюде ощущается уже совсем не так сильно, как потребность в первом блюде, и что при дальнейшем увеличении числа блюд наступает, наконец, момент, когда человек начинает чувствовать отвращение к пище. Аналогичные явления наблюдаются в области большинства как духовных, так и физических наслаждений: возьмите долго продолжающийся концерт, лекцию, прогулку, игру и т. д. – всюду вы найдете то же самое.

Если мы выразим сущность этих общеизвестных фактов на нашем техническом языке, то получим следующее положение: конкретные частичные потребности, на которые можно разложить наши ощущения неудовлетворенности, и последовательные частичные удовлетворения, которые можно получить при помощи одинаковых количеств материальных благ, обладают в большинстве случаев неодинаковым, и притом постепенно уменьшающимся до нуля, значением. Этим положением объясняется целый ряд других положений, которые высказаны нами выше в виде голословных утверждений. Прежде всего для нас ясно теперь и с этой стороны, что в пределах одного и того же вида потребностей могут встречаться конкретные потребности (или части потребностей) неодинаковой важности да и не только могут, но и, – в сфере всех потребностей, могущих удовлетворяться по частям (а таких большинство), – должны встречаться вполне регулярно, представляя собой, так сказать, явление органическое. Далее, для нас теперь ясно в особенности то, что и в наиболее важных видах потребностей существуют более низкие и самые низкие ступени важности Более важный вид потребностей отличается от менее важного собственно, тем только, что у первых, так сказать, вершина выдается больше вверх, тогда как основание у всех лежит на одинаковом уровне. Наконец, теперь ясно для нас и следующее обстоятельство: не только, как было сказано выше, может иногда случиться, что конкретная потребность более важного, в общем, вида оказывается стоящей ниже отдельных конкретных потребностей менее важного, в общем, вида, – нет, мало того, подобное явление встречается постоянно как явление регулярное и органическое. Всегда будет существовать бесчисленное множество конкретных потребностей в пище, которые оказываются более слабыми и менее важными, нежели многие конкретные потребности совсем маловажных видов, каковы потребность в украшениях, потребность в посещении балов, потребность в табаке, потребность держать певчих птиц и т. п.

Если мы попытаемся теперь наглядно изобразить расчленение наших потребностей, то на основании всего сказанного У нас получится следующая схема027

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

10

-

-

-

-

-

-

-

-

-

9

9

-

-

-

-

-

-

-

-

8

8

8

-

-

-

-

-

-

-

7

7

7

7

-

-

-

-

-

-

6

6

6

-

6

-

-

-

-

-

5

5

5

-

5

5

-

-

-

-

4

4

4

4

4

4

4

-

-

-

3

3

3

-

3

3

-

3

-

-

2

2

2

-

2

2

-

2

2

-

1

1

1

1

1

1

-

1

1

1

0

0

0

0

0

0

0

0

0

0

2

2

2

-

2

2

-

2

2

-

1

1

1

1

1

1

-

1

1

1

0

0

0

0

0

0

0

0

0

0

В этой схеме римские цифры от I до X обозначают различные виды потребностей и их значения в нисходящем порядке: I представляет собой самый важный вид потребностей, например потребность в пище, V – вид потребностей средней важности, например потребность в спиртных напитках, X – самый маловажный вид потребностей. Далее, арабскими цифрами 10 – 1 обозначены принадлежащие к различным видам конкретные потребности (и частичные потребности) и их значения таким образом, что цифра 10 показывает самые важные конкретные потребности, цифры 9, 8, 7 и т. д. – все менее важные, наконец цифра 1 – самые маловажные конкретные потребности, какие только существуют.

Рассматривая нашу схему, мы видим, что чем важнее вид потребностей, тем выше выдается самая важная конкретная потребность, принадлежащая к нему, но вместе с ней представлены и все более низкие ступени важности до самой последней включительно. Исключение из этого правила составляют в схеме только виды потребностей IV и VII, в которых недостает нескольких членов нисходящего порядка. Они представляют такие – довольно редкие – виды потребностей, где последовательное удовлетворение по частям оказывается по техническим причинам либо не вполне возможным, либо совсем невозможным, где, следовательно, потребность должна или удовлетворяться в полной мере, или же совсем не удовлетворяться. Потребность в комнатных печах, например, уже одной печью удовлетворяется настолько полно, что во второй печи не представляется ни малейшей надобности. Наконец схема показывает, что в самом важном виде потребностей I встречаются конкретные потребности наименьшей важности 1, тогда как почти во всех других видах, менее важных, встречаются отдельные конкретные потребности, важность которых выражается более высокими цифрами.

Многие материальные блага обладают способностью удовлетворять несколько различных видов потребностей. Так, например, хлебные растения могут употребляться или для удовлетворения потребности в пище, или для выкуривания водки, или же для кормления животных и птиц. Само собою разумеется, что для таких материальных благ соответственным образом расширяется и круг конкретных потребностей, важность которых может иметь решающее значение при определении их ценности. Так, например, для хлебных растений наряду с конкретными потребностями в пище (шкала I с полными числами) должны идти в счет и конкретные потребности в спиртных напитках (шкала V) и т. д. Благодаря существованию развитого обмена явление это не только закрепляется, но и приобретает всеобщий характер. Раз становится возможным на каждое материальное благо, имеющее хоть какую-нибудь цену на рынке, получить в обмен большее или меньшее количество материальных благ другого рода, то создается возможность при помощи последнего рода материальных благ удовлетворять потребности самых различных видов. Впоследствии этот факт еще не раз сослужит нам важную службу в деле объяснения явлений ценности028. Здесь же нам необходимо было пока возможно полнее, насколько позволяет абстрактность изложения, рассмотреть сущность и значение тех конкретных потребностей, удовлетворение которых может зависеть от данного рода материальных благ.

Обратимся теперь ко второму из поставленных выше главных вопросов: удовлетворение которой из нескольких или многих потребностей действительно зависит от данного материального блага?

Вопрос этот не мог бы возникнуть, если бы условия хозяйственной жизни были настолько просты, что потребности и материальные блага выступали бы друг против друга всегда лишь в единственном числе. Если бы данная вещь оказывалась пригодной для удовлетворения только какой-нибудь одной конкретной потребности и вдобавок являлась бы вместе с тем единственной вещью данного рода или по крайней мере единственной находящейся в нашем распоряжении вещью данного рода, тогда было бы ясно без всяких рассуждений, что от обладания единственной вещью зависит и удовлетворение единственной потребности, которую она способна удовлетворять. Но и практической жизни почти никогда не встречается таких простых отношений между потребностями и материальными благами; напротив, на практике положение дел сильно усложняется, и притом по большей части с двух сторон одновременно. Во-первых, одна и та же вещь может обыкновенно служить для удовлетворения нескольких различных конкретных потребностей, и притом потребностей неодинаковой важности; а во-вторых, очень часто в распоряжении нашем бывает несколько экземпляров одного и того же рода материальных благ, причем зависит уже от нашего усмотрения, какой именно экземпляр употребить для удовлетворения важной, какой – для удовлетворения неважной потребности. Возьмем самый простой пример. Положим, что, отправляясь на охоту, я имею из съестных припасов только два совершенно одинаковых хлеба. Один из этих хлебов нужен для того, чтобы наесться мне самому, а другой для того, чтобы накормить мою собаку. Ясно, что для меня лично гораздо важнее удовлетворить мою собственную потребность в пище, чем потребность моей собаки. Точно так же ясно, что от моей воли зависит, который хлеб съесть мне самому, который отдать собаке. Спрашивается теперь: удовлетворение какой из двух существующих потребностей зависит в данном случае от моего хлеба?

На это, пожалуй, можно бы было ответить: той именно потребности, для удовлетворения которой действительно был предназначен данный хлеб. Но такое простое рассуждение оказывается совершенно неправильным. В самом деле, рассуждая таким образом, мы должны будем признать, что так как оба хлеба предназначены для удовлетворения потребностей неодинаковой важности, то и ценность они должны иметь различную; а между тем не подлежит ни малейшему сомнению, что два совершенно одинаковых материальных блага, поставленных в совершенно одинаковые условия, должны облагать и совершенно одинаковой ценностью.

На настоящую дорогу выводит нас и здесь одно простое казуистическое соображение. Чтобы решить вопрос, удовлетворение которой из нескольких потребностей зависит от данной вещи, мы просто-напросто должны посмотреть, какая именно потребность осталась бы без удовлетворения, если бы не существовало оцениваемой вещи: это и будет та потребность, которую нам нужно определить. При этом мы легко убедимся, что подобная участь постигает отнюдь не ту потребность, для удовлетворения которой по произволу владельца случайно предназначен был оцениваемый экземпляр, а всегда лишь наименее важную из всех соответствующий потребностей – именно из всех тех потребностей, которые могли бы быть удовлетворены всем наличным запасом данного рода материальных благ, включая и оцениваемый экземпляр.

Самая простая забота о собственной пользе заставляет всякого благоразумного хозяина соблюдать некоторый строгий порядок в деле удовлетворения своих потребностей. Никто не будет настолько глуп, чтобы все находящиеся в его распоряжении средства истратить на удовлетворение маловажных потребностей, не оставив ничего для удовлетворения потребностей самых важных, неотложных. Напротив, всякий позаботится прежде всего удовлетворить свои важнейшие потребности, потом потребности менее важные, затем еще менее важные и т. д., таким образом, что об удовлетворении потребностей низшего разряда он будет думать только тогда, когда все потребности высшего разряда уже удовлетворены и в его распоряжении еще остается некоторая часть средств. Теми же простыми правилами руководствуются люди и в том случае, когда наличный запас материальных благ сокращается благодаря уничтожению одного экземпляра. Конечно, вследствие этого первоначальный план удовлетворения потребностей нарушается. Теперь уже не могут быть удовлетворены все те потребности, которые предполагалось удовлетворить вначале, и недочет оказывается неизбежным. Но вполне естественно, что благоразумный хозяин старается сделать этот недочет как можно менее чувствительным для себя, т. е. если случайно окажется утраченной такая вещь, которая была предназначена для удовлетворения более важной потребности, он не откажется от удовлетворения этой более важной потребности и не станет, упорно придерживаясь первоначального плана, удовлетворять потребность менее важную; нет, более важную потребность он удовлетворит во всяком случае и вместо того оставит без удовлетворения такую потребность, которая представляет для него всего меньше значения. Возвращаясь к приведенному выше примеру, мы видим, что ни один человек, если окажется потерянным хлеб, предназначенный для утоления его собственного голода, не захочет обречь себя на голодную смерть, чтобы накормить вторым хлебом свою собаку: напротив, быстро изменив первоначальный план удовлетворения потребностей, всякий заменит потерянный хлеб оставшимся, чтобы наесться самому и оставит без удовлетворения менее важную для него потребность, т. е. заставит голодать собаку.

Итак, дело представляется в следующем виде: на всех потребностях, стоящих выше самой маловажной, самой "последней", т. е. занимающей самую низшую ступень в лестнице потребностей, которые должны быть удовлетворены при помощи наличных средств, утрата вещи не отзывается совершенно, так как для их удовлетворения берется взамен утраченного экземпляр, предназначавшийся первоначально для удовлетворения этой "последней" потребности. Точно так же не затрагиваются утратой данной вещи и те потребности, которые стоят ниже "последней", ибо они все равно не получают удовлетворения даже и в том случае, когда вещь сохраняется в целости. Напротив, утрата вещи всецело и исключительно падает на "последнюю" из потребностей, которые предполагается удовлетворить; эта "последняя" потребность еще удовлетворяется, когда соответствующая вещь имеется налицо, и не получает удовлетворения, когда такой вещи не имеется. Это и есть искомая потребность, удовлетворение которой зависит от наличности данной вещи.

Теперь мы подходим вплотную к главной цели нашего исследования. Величина ценности материального блага определяется важностью той конкретной потребности (или частичной потребности), которая занимает последнее место в ряду потребностей, удовлетворяемых всем наличным запасом материальных благ данного рода029. Итак, основой ценности служит не наибольшая польза, которую могла бы принести данная вещь, и не средняя польза, которую может принести вещь данного рода, а именно наименьшая польза, ради получения которой эта вещь или вещь ей подобная еще может рациональным образом употребляться при конкретных хозяйственных условиях. Если мы, для того чтобы избежать на будущее время длинных определений, которые, чтобы быть вполне точными, должны бы быть еще длиннее030 , назовем эту наименьшую пользу, стоящую на самой границе возможного и допустимого с экономической точки зрения, по примеру Визера031 , просто хозяйственной предельной пользой (Grenznutzen) вещи, то закон величины ценности материальных благ можно будет выразить в следующей простейшей формуле: ценность вещи измеряется величиной предельной пользы этой вещи.

Это положение является центральным пунктом нашей теории ценности. Все дальнейшее связывается с ним и выводится из него. В этом пункте обнаруживается всего резче и антагонизм между защищаемой нами и старой теориями ценности. Старая теория, поскольку она вообще производила ценность из полезности материальных благ, признавала за мерило ценности то наивысшую, то среднюю пользу, какую способна приносить вещь: наивысшую – приписывая каждому отдельному экземпляру все то значение, которое принадлежит соответствующему виду материальных благ; среднюю – складывая (вместе с Гильдебрандом)032 сумму и важность всех принадлежащих к данному виду потребностей и деля полученную таким путем величину на число экземпляров материальных благ соответствующего рода. Мы же поступаем как раз наоборот; мы принимаем за мерило ценности наименьшую пользу, ради получения которой представляется еще выгодным с хозяйственной точки зрения употреблять данную вещь. "Нижняя предельная точка линии пользы является точкой приложения ценности"033. При подобных обстоятельствах не только можно, но и, безусловно, необходимо остановиться дольше, чем бы следовало по существу дела, на обосновании главного положения нашей теории, а в особенности считаем мы полезным дополнить приведенные до сих пор доказательства верности этого положения, доказательства абстрактно-дедуктивные, доказательствами практического характера034. Для этого мы возьмем прежде всего какой-нибудь возможно более простой конкретный пример.

Предположим, что поселенец, избушка которого одиноко стоит в первобытном лесу, в стороне от всяких путей сообщения, только что собрал со своего поля пять мешков хлеба. Этим хлебом он должен прокормиться до следующей жатвы. В качестве любящего порядок хозяина он заранее рассчитывал, как употребить свой запас. Один мешок необходим ему, чтобы только не умереть с голода до следующей жатвы. При помощи другого мешка ему нужно улучшить свое питание настолько, чтобы сохранить свое здоровье и силы. Употреблять из своего запаса еще некоторую часть на хлеб и мучные кушанья он не намерен. Напротив, для него было бы весьма желательно к хлебной пище прибавить несколько мясной пищи; поэтому третий мешок он предназначает для откармливания птицы. Четвертый мешок должен пойти у него на приготовление хлебной водки. Этим вполне обеспечиваются все его скромные личные потребности. Остается еще один мешок. Наш хозяин решает употребить его на корм для нескольких штук попугаев, болтовню которых ему нравится слушать. Само собой понятно, что не все перечисленные способы употребления запаса имеют одинаковое значение для нашего хозяина. Чтобы выразить отношение между его потребностями в цифрах, возьмем шкалу, состоящую из десяти степеней. За поддержанием своего существования наш хозяин должен признать, конечно, самую высшую степень важности – 10; за сохранением здоровья – несколько более низкую степень важности, положим 8; далее, степень важности мясной пищи выразится цифрой 6; потребление водки – цифрой 4; наконец, содержание попугаев будет иметь самую низкую степень важности – 1. Теперь постараемся перенестись мысленно в положение нашего поселенца и спросим себя: какое значение при описанных условиях будет иметь для его благополучия один мешок хлеба?

Мы уже знаем, в чем состоит простейший способ решения этого вопроса: нам необходимо определить, какой суммой пользы поплатился бы наш хозяин в том случае, если бы он утратил один мешок хлеба. Применим же к делу этот прием. Ясно, что наш хозяин оказался бы человеком крайне неблагоразумным, если бы, потеряв один мешок хлеба, он вздумал отказывать себе в самой необходимой пище, расстраивая таким образом свое здоровье, и в то же время гнать водку и кормить кур и попугаев по-прежнему. Для рассудительного практика тут возможен только один исход: употребить оставшиеся четыре мешка хлеба на удовлетворение четырех важнейших групп потребностей, отказавшись от удовлетворения потребности наименее важной, представляющей предельную степень пользы. Так именно и поступит наш хозяин: он решит не держать попугаев. Есть ли у него пятый мешок хлеба или нет, – разница для него небольшая: если есть, он позволит себе удовольствие держать попугаев; если нет, он откажет себе в этом удовольствии, только и всего; и вот этой-то незначительной пользой и будет он определять ценность каждого отдельного мешка из своего запаса. Мы говорим: ценность каждого отдельного мешка – ведь, раз все мешки одинаковы, то для нашего хозяина будет решительно все равно, потеряет ли он мешок А или мешок В, если только после утраты одного мешка у него останется еще четыре мешка для удовлетворения важнейших потребностей.

Внесем некоторые изменения в наш пример. Предположим, что у нашего поселенца при наличии тех же самых потребностей имеется только три мешка хлеба. Как велика будет для него ценность одного мешка теперь? Узнать это опять-таки очень нетрудно. Если у нашего поселенца три мешка, то он может удовлетворить и действительно удовлетворит с помощью их три важнейшие группы потребностей, а две менее важные оставит без удовлетворения. Если у него только два мешка, то он ограничится лишь удовлетворением двух самых важных групп потребностей и откажется от удовлетворения третьей потребности – в мясной пище. Следовательно, обладание третьим мешком, – а таким третьим является для него не просто лишь определенный мешок, а каждый из трех мешков, только бы, кроме него, оставалось еще два мешка, – означает для нашего поселенца возможность удовлетворения именно третьестепенной потребности, т. е. последней из трех потребностей, удовлетворяемых с помощью всего запаса хлеба. Всякий другой способ оценки, кроме того, который основывается на определении предельной пользы, находился бы, очевидно, в противоречии с условиями действительности, был бы неправилен.

Предположим, наконец, что наш поселенец, опять-таки при одинаковом уровне потребностей, имеет в своем распоряжении только один мешок хлеба. Ясно как божий день, что этот единственный мешок будет предназначен и употреблен для удовлетворения первейших потребностей в пище: его хватит лишь на то, чтобы кое-как поддержать существование нашего поселенца. Точно так же ясно, что в случае утраты этого единственного мешка хлеба нашему поселенцу пришлось бы умереть с голода. Стало быть, обладание им означает жизнь, его утрата – смерть: этот единственный мешок хлеба имеет наивысшее значение для благополучия поселенца. Опять-таки в полном согласии с нашим принципом предельной пользы в данном случае высшая польза, – сохранение жизни, – являясь единственной, оказывается вместе с тем и крайней, предельной пользой.

До сих пор мы занимались анализом гипотетических примеров. Приложим теперь наш метод исследования к анализу реальных явлений хозяйственной жизни. Здесь мы встречаемся прежде всего с тем господствующим фактом, что количество материальных благ находится в обратном отношении к их ценности. Чем больше имеется налицо материальных благ данного рода, тем меньше при прочих равных условиях ценность отдельной штуки их, и наоборот. Как известно, политическая экономия воспользовалась этим основным фактом лишь для своего учения о ценах: она вывела отсюда свой закон спроса и предложения. Однако ж вышеупомянутое явление обнаруживается и независимо от обмена и цен. Во сколько раз выше ценит, например, собиратель редкостей какой-нибудь единственный экземпляр, которым представлен данный род вещей в его коллекции, нежели один из дюжины совершенно одинаковых экземпляров Нетрудно убедиться, что все подобные факты, тщательно проверенные, объясняются самым естественным образом нашей теорией предельной пользы. В самом деле, чем больше имеется в нашем распоряжении экземпляров данного рода материальных благ, тем полнее могут быть удовлетворены соответствующие потребности, тем маловажнее последние, предельные потребности, которые еще удовлетворяются с помощью наличного количества материальных благ, но которые не получают удовлетворения в случае утраты одного экземпляра, тем ниже, другими словами, предельная польза, которой определяется ценность отдельного экземпляра. Если же имеется налицо такая масса экземпляров данного рода материальных благ, что за полным удовлетворением всех соответствующих потребностей остается еще много лишних экземпляров, которым уже нельзя дать никакого полезного употребления, то в таком случае предельная польза равняется нулю и отдельный экземпляр данного рода материальных благ не представляет никакой ценности.

Вместе с тем теория предельной пользы дает вполне естественное объяснение и тому, столь поразительному с первого взгляда факту, что малополезные вещи вроде жемчуга и алмазов имеют такую высокую ценность, вещи же гораздо более полезные, например хлеб, железо, – ценность несравненно более низкую, а безусловно необходимые для жизни вода и воздух и совсем не имеют ценности. Жемчуг и алмаз находятся в таком ограниченном количестве, что потребность в них удовлетворяется лишь в очень незначительной степени, и предельная польза, до которой простирается удовлетворение, стоит относительно очень высоко; между тем как, к нашему счастью, хлеба и железа, воды и воздуха у нас обыкновенно бывает такая масса035 , что удовлетворение всех более важных из соответствующих потребностей оказывается вполне обеспеченным и от обладания отдельным экземпляром или небольшим количеством данного рода материальных благ либо зависит лишь удовлетворение самых маловажных, либо совсем не зависит удовлетворение никаких конкретных потребностей. Конечно, если при каких-нибудь экстраординарных обстоятельствах, например во время осады города неприятелем или во время путешествия в пустыне, запасы воды и хлеба подвергаются сильному сокращению, то ограниченного количества этих материальных благ хватает уже только для удовлетворения наиболее важных потребностей в пище и питье; тогда предельная польза поднимается вверх, а вместе с ней согласно нашему принципу должна возвышаться и ценность хлеба и воды, этих в обыкновенное время столь дешевых материальных благ, – вывод, который вполне оправдывается опытом, ибо при вышеупомянутых экстраординарных обстоятельствах, как известно, платят по большей части огромные цены даже за самые маловажные и малоценные жизненные припасы036. Таким образом, те самые факты, которые при поверхностном взгляде на дело как будто бы находятся в непримиримом противоречии с теорией, ставящей величину ценности в зависимость от величины предельной пользы, в действительности представляют собой блестящее ее подтверждение, между тем как теории родовой ценности и гильдебрандовской средней ценности оказываются совершенно неспособными сколько-нибудь удовлетворительно объяснить эти же самые факты.

Предоставляю читателю продолжать проверку правильности нашего принципа: этот принцип выдержит самое строгое испытание. Действительно, на его стороне и логика, и опыт под охраной которых он представляется, на. мой взгляд, настолько непоколебимым, что из всех принципов я только об одном этом решился бы сказать: если в его верности и может возникнуть сомнение, то разве только по недоразумению037. Ввиду этого я и считаю вполне основательной надежду, что в недалеком будущем учение о предельной пользе сделается общепризнанным достоянием экономической науки и что, таким образом, политическая экономия приобретет, наконец, твердую точку опоры и объединения, которая даст ей возможность спокойно продолжать разработку возбуждающей столько разногласий и споров теории ценности.

Теперь нам необходимо в разъяснение сказанного выше сделать несколько дополнительных замечаний, которые раньше я намеренно обходил, чтобы не прерывать хода принципиального исследования. Все эти замечания касаются казуистических усложнений, которые могут обнаруживаться при определении предельной пользы, а следовательно, и при выводе заключения относительно величины ценности материальных благ и которые отчасти имеют весьма большое практическое значение.

Общий принцип, которым следует руководствоваться при определении предельной пользы, отличается необыкновенной простотой. Мы берем экономическое положение хозяйствующего субъекта, с точки зрения которого должна производиться оценка вещи, и рассматриваем его в двояком виде. Прежде всего мы мысленно присоединяем оцениваемую вещь к общей массе материальных благ, находящихся в распоряжении данного субъекта, и смотрим, сколько групп конкретных потребностей, начиная с высшей, может быть удовлетворено при таких условиях. Затем мы мысленно отбрасываем оцениваемую вещь и рассчитываем, для удовлетворения скольких групп конкретных потребностей может хватить наличного запаса теперь. При этом оказывается, конечно, что в последнем случае некоторая группа потребностей, а именно самая низшая группа их, остается без удовлетворения: по этой-то самой низшей группе потребностей мы и узнаем предельную пользу, которой определяется ценность вещи038.

Само собой разумеется, что размеры этой группы могут быть неодинаковы, смотря по характеру оцениваемого объекта: если объектом оценки является отдельный экземпляр того или иного быстро уничтожающегося рода материальных благ, например пищи, то предельная польза будет обнимать собой лишь одну какую-нибудь потребность или даже одну часть "делимой" потребности. Если же, напротив, мы оцениваем более прочные материальные блага, способные удовлетворять соответствующую потребность многократно в течение долгого времени, или же определяем ценность значительного количества материальных благ как одного целого, то вполне естественно, что в вышеупомянутую низшую группу входит вся, иногда весьма большая, сумма конкретных потребностей. С обладанием роялью связана возможность целые сотни раз получать эстетические наслаждения, с обладанием десятью бочками вина – возможность сотни раз испытывать приятные вкусовые ощущения, значение которых, разумеется, тоже должно быть определено при оценке этих материальных благ.

В подобного рода случаях может иногда обнаруживаться одно явление, которое на первый взгляд кажется странным, но при внимательном рассмотрении дела объясняется крайне просто. А именно может случиться, что оценка более значительных количеств материальных благ не находится в соответствии с оценкой одного экземпляра этих же самых материальных благ: ценность значительного количества определяется несоразмерно высоко по сравнению с ценностью одного экземпляра. Пять мешков хлеба, например, оценивают иногда не в пять, а в десять или даже в сто раз выше, нежели один мешок. Это бывает именно во всех тех случаях, когда подвергающееся одновременной оценке количество материальных благ составляет такую значительную часть всего наличного количества их, что его утрата отозвалась бы крайне неблагоприятно на удовлетворении потребностей оценивающего субъекта и вдобавок лишила бы удовлетворения такие конкретные потребности, которые представляют гораздо большую важность, чем последняя потребность. Тогда самый низший слой потребностей, удовлетворение которых зависит от данного количества материальных благ, подвергающегося оценке как одно целое, сам в свою очередь заключает в себе конкретные потребности неодинакового уровня, различной важности, а, как известно, сумма, получаемая от сложения нескольких элементов, должна быть больше произведения, получаемого от умножения последнего, наименьшего элемента (которым определяется ценность единицы материальных благ) на число элементов: 5+4+3+2+1 не может не быть больше, чем 5х1.

Чтобы представить это еще нагляднее, возьмем наш прежний пример – хозяйство поселенца. Ценность одного мешка хлеба при величине всего наличного хлебного запаса в пять мешков равнялась ценности удовольствия держать попугаев. Но от обладания пятью мешками зависит не просто удовлетворение суммы потребностей, из которых каждая в отдельности так же велика, как и потребность держать попугаев, а удовольствие держать попугаев + употребление хлебной водки + употребление мясной пищи + сохранение здоровья + поддержание жизни – сумма, которая не в пять раз, а бесконечно больше удовольствия держать попугаев. Если читатель вдумается в положение нашего поселенца, то он найдет вполне понятным, что хотя поселенец и будет готов уступить каждый из своих пяти мешков хлеба за умеренную цену, скажем за 5 гульденов, однако же все пять мешков, взятые вместе, он не отдаст не только за 25 гульденов, но и ни за какую вообще цену, как бы высока она ни была.

В нашей обыденной практической хозяйственной жизни нам далеко не часто приходится наблюдать описанную выше казуистическую особенность. Происходит это оттого, что при господстве производства, основывающегося на разделении труда и обмене, в продажу поступает в большинстве случаев избыток продуктов, совсем не предназначенный для удовлетворения личных потребностей собственника. Один центнер или тысячу центнеров сахара продаст сахарозаводчик, и это нимало не отражается на удовлетворении его личных потребностей в сахаре. 1000 центнеров в данном случае действительно представляют собой лишь 1 центнер, помноженный на 1000. Описанное выше явление обнаруживается, напротив, в тех случаях, когда дело идет об отчуждении запаса вещей, предназначенного для личного потребления собственника. Если у меня имеются, например, два экземпляра известной книги, или гравюры, или старой монеты и пр., то за оба экземпляра вместе я пожелаю взять, несомненно, более чем вдвое против той суммы, которую бы я взял за один дуплетный экземпляр.

Всего резче выступает рассматриваемая особенность, разумеется, тогда, когда количество материальных благ, подвергающееся оценке как одно целое, как единица, обнимает собой весь имеющийся в нашем распоряжении или даже вообще весь существующий запас материальных благ данного рода. Для такой огромной массы вещей ценность всегда будет определяться чрезвычайно высоко, хоти бы отдельный экземпляр и имел лишь незначительную ценность или даже (как один экземпляр свободных благ) не имел совершенно никакой ценности. Дело в том, что от совокупности данного рода материальных благ зависит удовлетворение всех потребностей соответствующего рода, включая и самоважнейшие конкретные потребности. Не подлежит, например, ни малейшему сомнению, что вся масса находящейся в распоряжении города воды для питья в ее целом представляет для города огромную ценность, так как без нее городские жители буквально умерли бы от жажды. Отдельный же экземпляр или отдельная единица, например литр или гектолитр воды, может не иметь при этом никакой ценности, да обыкновенно и не имеет ее.

Кто упускает из виду это реально существующее и выступающее во многих случаях казуистическое различие между ценностью целого и ценностью отдельных единиц, из которых слагается целое, тот очень легко может сбиться с толку. Из этого именно источника, как было уже упомянуто выше, берет начало старое ошибочное учение об "абстрактной родовой ценности". Экономисты сделали вполне правильное наблюдение, что совокупность свободных материальных благ данного рода, например вся существующая вода, весь атмосферный воздух и пр., представляет для людей очень высокую ценность, и вывели отсюда совершенно ошибочное заключение, что и каждая отдельная единица их должна обладать специальной ценностью уже в силу одной лишь принадлежности своей к обладающему ценностью "роду" материальных благ; вот эту-то специальную ценность отдельной единицы в отличие от настоящей ценности и называли абстрактной родовой ценностью. В действительности же отдельная единица не имеет здесь решительно никакой ценности, и целый род обладает нормальной, конкретною ценностью; абстрактная родовая ценность представляет собой не более как создание воображения наших экономистов, лишенное всякой реальности.

В ту же самую ошибку впадает и Шеффле в упомянутой выше статье, посвященной критике учения о предельной пользе039. Он оспаривает предположение, что путешественник по пустыне будет оценивать весь свой запас воды как целое лишь по той сравнительно незначительной предельной пользе, которую приносят ему последние, наименее необходимые части этого запаса, служащие для приготовления пищи и для умывания. "Напротив, – говорит наш автор, – опасение смерти от жажды окажет известную долю влияния на хозяйственное распоряжение всем запасом воды" и заставит путешественника "не пожалеть денег на приобретение хорошего кожаного меха, обходиться с ним бережно, не давать ему сильно нагреваться и т. д." Совершенно верно! Когда дело идет о запасе воды как о целом, то при определении ценности принимается в расчет не только значение воды для варки пищи и умывания, но и важность ее как средства для удовлетворения жажды. А в примере, приводимом Шеффле, запас воды фигурирует именно в качестве целого. В самом деле, ведь если кожаный мех окажется с дырой, так еще нельзя сказать, наверное, что вытечет лишь сравнительно менее необходимая часть воды, предназначенная для варки пищи и умывания, – напротив, нужно опасаться, что вытечет вся вода. Но Шеффле заблуждается, полагая, что из этого факта, совершенно бесспорного, можно вывести аргумент против теории предельной пользы. Он опровергает этим нечто такое, чего теория предельной пользы и не думала утверждать, а именно ту мысль, что ценность целого определяется предельной пользой последней входящей в его состав части. Наша теория, напротив, сама с особенной силой подчеркивает то обстоятельство, что измерять ценность части пользой целого в такой же степени неправильно (см. с. 267), как и наоборот: измерять ценность целого пользой какой-нибудь отдельной его части. В действительности наша теория утверждает, напротив, что ценность всякой вещи и всякого количества материальных благ определяется принадлежащей этой именно вещи или этому именно количеству вещей предельной пользой, т. е. наименьшей пользой, какую с хозяйственной точки зрения можно получить от этих материальных благ или им подобных, т е. от одинакового количества материальных благ. И это ее положение остается в полной силе, несмотря на все возражения, против него сделанные. Во-первых, остается, вне сомнения, что всякое отдельное частичное количество запаса воды, например каждый отдельный литр, оценивается лишь по предельной пользе последней части запаса, предназначенной для варки пищи и для умывания. Самым убедительным доказательством этому служит то, что, по предложению самого Шеффле, часть запаса воды вообще употребляется для варки пищи и для умывания. Если "страх умереть от жажды" не мешает действительно употреблять часть воды на столь маловажные нужды, то уж не в состоянии он, конечно, и придать ей ценность, превышающую важность этих нужд! Во-вторых, не подлежит также ни малейшему сомнению, что и факт существования высокой ценности, которой обладает запас воды как целое, находится в полном согласии с теорией предельной пользы. В самом деле, рассматриваемый как цельная единица наличный запас воды представляет собой единственную, первую и последнюю находящуюся в нашем распоряжении единицу такого рода, и потому вполне естественно, что ее собственная совокупная польза, выражающаяся, между прочим, и в поддержании жизни, совпадает с пользой "последней" единицы этого рода, следовательно, с предельной пользой, которой и определяется ценность. Если, несмотря на все сказанное выше, Шеффле указывает на высокую ценность целого запаса как на аргумент против теории предельной пользы, то это объясняется, по моему мнению, лишь тем, что он недостаточно разграничивает два различных понятия – "всякое отдельное частичное количество запаса" и "целый запас", а потом такую же путаницу приписывает и критикуемому им учению040.

Обратимся теперь к другому пункту. Из наших предыдущих разъяснений следует, что предельная польза, которою определяется ценность вещи, не совпадает с той пользой, которую действительно приносит сама эта вещь, или совпадает с ней лишь случайно041 ; в большинстве случаев предельная польза, напротив, является, так сказать, чужой пользой, а именно пользой последнего экземпляра материальных благ (или последнего равного ему по величине частичного количества материальных благ), которым может быть замещена данная вещь. При более простых условиях предельная польза хотя и является пользой другой вещи, но по крайней мере другой вещи того же самого рода. В нашем примере, к которому мы столько раз прибегали уже, ценность каждого отдельного мешка хлеба, например первого, хотя и определяется пользой другого, последнего мешка хлеба, однако ж все-таки она определяется пользой мешка хлеба. Но существование развитых меновых сношений может порождать в этом отношении значительные усложнения. А именно, давая возможность во всякое время обменивать материальные блага одного рода на материальные блага другого рода, меновое хозяйство дает вместе с тем возможность перекладывать недочет в удовлетворении потребностей одного рода на потребности другого рода. Вместо того чтобы заменить утраченный экземпляр другим экземпляром того же самого рода, предназначенным для менее важного употребления, можно взять материальные блага совершенно другого рода, предназначенные для удовлетворения совершенно другого рода потребностей, и путем обмена приобрести на них нужный экземпляр взамен утраченного. В подобном случае благодаря утрате вещи одного рода в действительности утрачивается та польза, которую могли бы принести материальные блага, употребленные для замещения утраченной вещи; а так как эти последние берутся из числа таких материальных благ, которые были предназначены для наименее важного употребления, то утрата ложится на предельную пользу материальных благ, служащих для замены утраченной вещи. Следовательно, предельная польза и ценность вещи одного рода определяются в данном случае предельной пользой известного количества материальных благ другого рода, употребленных для приобретения экземпляра на место утраченного.

Вот пример. Я имею только одно зимнее пальто. Его у меня украли. Заменить его другим экземпляром такого же рода я не могу, так как у меня было всего-навсего только одно зимнее пальто. Но вместе с тем я не могу оставить без удовлетворения именно ту самую потребность, для которой предназначалась украденная вещь, так как потребность в теплой зимней одежде является потребностью чрезвычайно важной, неудовлетворение которой может крайне вредно отразиться на моем здоровье: я могу простудиться, захворать и даже, пожалуй, умереть.

Ввиду этого я постараюсь переложить утрату на другие мои потребности, менее важные; и вот, продав некоторые материальные блага, предназначавшиеся первоначально для иного употребления, я покупаю себе на вырученные таким путем деньги новое зимнее пальто. Само собой понятно, что я употреблю для этой цели такие материальные блага, которые представляют для меня наименьшее значение, т. е. всю утрату переложу на их "предельную пользу". Если я человек состоятельный, то те 40 флоринов, которые нужны для покупки нового зимнего пальто, я возьму из запаса наличных денег и сокращу свои расходы на предметы роскоши. Если я человек среднего достатка, не богат, но и не беден, то убыль наличных денег мне придется покрывать разного рода сокращениями в расходах по хозяйству в течение одного или двух месяцев. Если же я человек настолько бедный, что расходы на покупку нового зимнего пальто не могу покрыть ни из наличных денег, ни посредством сбережений от ежемесячных своих доходов, то я буду вынужден продать или заложить некоторые менее необходимые предметы из моего домашнего скарба. Если, наконец, я человек совсем уж бедный, так что и при нормальных условиях имею возможность удовлетворять лишь самые важные, самые настоятельные из моих конкретных потребностей, тогда уж я никоим образом не смогу переложить утрату зимнего пальто на какие-нибудь другого рода потребности, и мне придется ходить зиму без теплого пальто.

Если мы вникнем в положение владельца зимнего пальто во всех вышеуказанных случаях и спросим себя, какое же именно влияние оказывает на его благополучие потеря пальто, то найдем, что в первом случае она влечет за собой сокращение расходов на предметы роскоши, во втором – незначительные ограничения расходов по домашнему хозяйству, в третьем – лишение той пользы, какую приносили проданные или заложенные вещи, в четвертом – действительно лишение одежды. Следовательно, только в последнем случае ценность зимнего пальто определяется непосредственной предельной пользой вещи данного рода (причем, так как налицо имеется лишь один экземпляр данного рода материальных благ, предельная польза здесь совпадает с непосредственной пользой самого этого экземпляра), во всех же остальных случаях она определяется предельной пользой материальных благ совершенно другого рода, предназначавшихся для удовлетворения совсем иного рода потребностей, нежели зимнее пальто042.

Только что описанная нами казуистическая модификация играет чрезвычайно важную роль в нашей хозяйственной жизни, предполагающей существование высокоразвитого обмена. Я думаю, что из всех субъективных определений ценности, какие только совершаются у нас, большая часть принадлежит именно к этому разряду. В особенности это следует сказать относительно оценки безусловно необходимых для нас материальных благ: по причинам, которые нетрудно вывести из всего изложенного выше, мы почти всегда оцениваем упомянутые материальные блага не по их непосредственной предельной пользе, а по "субституционной предельной пользе" (Substitutionsnutzen) материальных благ другого рода. Необходимо, впрочем, заметить, что и при существовании даже в высшей степени развитого менового хозяйства мы не всегда, а только при известных, – встречающихся, правда, очень часто, – условиях можем пользоваться рассматриваемым методом определения субъективной ценности; а именно мы делаем это лишь тогда, когда предельная польза материальных благ, замещающих данную вещь, оказывается ниже непосредственной пользы того рода материальных благ, к которому принадлежит данная вещь; выражаясь точнее, лишь тогда цены продуктов и условия удовлетворения различных видов наших потребностей таковы, что если бы утрата вещи падала именно на те самые нужды, которые удовлетворяются этой вещью, то лишились бы удовлетворения потребности относительно более важные, нежели в том случае, если употребить для замещения утраченного экземпляра путем обмена вещь, предназначенную для удовлетворения потребностей другого рода. Какой бы сложный, запутанный случай мы ни взяли, всюду мы найдем, что истинная предельная польза и истинная ценность вещи определяются всегда именно наименьшей пользой, которую прямым или непрямым путем может принести эта вещь.

Совершенно такие же казуистические усложнения, как и создаваемые существованием обмена, наблюдаем мы в тех случаях, когда существует возможность быстро изготовлять взамен утраченного новый экземпляр для покрытия недочета. Этого рода усложнения также имеют для теории ценности огромную важность: они дают нам ключ, при помощи которого мы можем объяснить влияние издержек производства на ценность материальных благ. Ввиду этого они заслуживают и особенно внимательного исследования. Однако ж по некоторым соображениям мы считаем более целесообразным отложить их анализ до одной из следующих глав. Итак, я обрываю на время казуистическое объяснение деталей и возвращаюсь снова к рассмотрению принципиальной стороны дела.

До сих пор мы объясняли высоту ценности материальных благ высотой предельной пользы. Но мы можем пойти еще дальше в исследовании факторов, которыми определяется величина ценности. Спрашивается, именно: от каких же обстоятельств зависит высота самой предельной пользы? Здесь мы должны указать на отношение между потребностями и средствами их удовлетворения. Каким образом оба названных фактора влияют на высоту предельной пользы, – об этом уже так много было говорено на предыдущих страницах, что теперь я могу без всяких дальнейших рассуждений просто сформулировать вкратце относящееся сюда правило. Оно гласит: чем шире и интенсивнее потребности, т. е. чем их больше и чем они важнее, и чем меньше, с другой стороны, количество материальных благ, которое может быть предназначено для их удовлетворения, тем выше будут те слои потребностей, на которых должно обрываться удовлетворение, тем выше, следовательно, должна стоять и предельная польза; наоборот, чем меньше круг потребностей, подлежащих удовлетворению, чем маловажнее они и чем, с другой стороны, обширнее запас, материальных благ, находящихся в распоряжении человека, тем ниже та ступень, до которой доходит удовлетворение потребностей, тем ниже должна стоять предельная польза, тем меньше должна быть, следовательно, и ценность. Приблизительно то же самое, только несколько менее точно, можно выразить и в другой форме, а именно приняв за основу для определения ценности материальных благ их полезность и редкость (ограниченность количества). Поскольку степень полезности показывает, пригодна ли данная вещь по своей природе для удовлетворения потребностей более или менее важных, постольку ею определяется высший пункт, до которого предельная польза может подняться в крайнем случае; от степени же редкости зависит, до какого именно пункта предельная польза действительно поднимается в конкретных случаях.

Существование обмена и тут порождает целый ряд усложнений. Оно дает именно возможность во всякое время расширить удовлетворение потребностей известного рода, – конечно, за счет удовлетворения потребностей другого рода, которое в соответствующей степени сокращается. Вместе с тем и предельная польза, которой определяется ценность, как мы показывали выше, из области материальных благ, подвергающихся оценке, передвигается в область другого рода материальных благ, предназначенных для пополнения недочета в удовлетворении главной потребности. Благодаря этому круг факторов, оказывающих влияние на высоту предельной пользы, усложняется следующим образом: во-первых, тут играет роль то отношение между потребностями и средствами их удовлетворения, которое существует для материальных благ оцениваемого рода во всем обществе, представляющем собой одно целое благодаря существованию обмена: этим отношением (отношением между спросом и предложением), как мы увидим во второй части нашего исследования, определяется высота той цены, которую нужно заплатить за новый экземпляр данного рода материальных благ, чтобы пополнить недочет в удовлетворении соответствующих потребностей, а следовательно, и величина той части материальных благ другого рода, которая оказывается необходимой для приобретения недостающего экземпляра. Во-вторых, тут играет роль то отношение между потребностями и средствами их удовлетворения, которое существует для самого производящего оценку индивидуума в той сфере, откуда берется часть материальных благ с целью пополнить недочет: от этого отношения зависит, низкого или же высокого слоя нужд коснется сокращение средств удовлетворения, следовательно, незначительной или же значительной предельной пользой придется пожертвовать043.

Положение, в силу которого высота предельной пользы определяется отношением между потребностями и средствами их удовлетворения, дает материал для множества выводов практического характера, которые должны быть рассмотрены в обширном сочинении о ценности. Я ограничусь здесь указанием на два вывода, которыми нам придется воспользоваться впоследствии, при изложении теории объективной меновой ценности. Прежде всего так как отношения между потребностями и средствами их удовлетворения бывают чрезвычайно неодинаковы в отдельных случаях, то одна и та же вещь может представлять для различных лиц совершенно неодинаковую субъективную ценность – обстоятельство, без которого вообще не могли бы совершаться никакие меновые сделки. Далее, одни и те же количества материальных благ при прочих равных условиях представляют неодинаковую ценность для богатых и бедных, и притом для богатых ценность меньшую, для бедных – большую. В самом деле, так как богатые в гораздо большей степени обеспечены всеми родами материальных благ, то удовлетворение простирается у них до потребностей наименее важных, и потому увеличение или сокращение в удовлетворении потребностей, связанное с приобретением или утратой одного экземпляра, не имеет для них большого значения; для бедных же, которые и вообще могут удовлетворять лишь самые настоятельные свои нужды, каждый экземпляр материальных благ представляет огромную важность. И действительно, опыт показывает, что бедный человек относится к приобретению вещи как к радостному событию, а к ее утрате – как к несчастью, тогда как богатый к тем же самым приобретениям и утратам относится совершенно равнодушно. Сравните, например, душевное состояние бедного писца, который, получив первого числа свои 30 флоринов месячного жалованья, теряет их по дороге домой, с душевным состоянием миллионера, потерявшего такую же сумму. Для первого эта потеря означает тяжелые лишения в течение целого месяца, для последнего – в крайнем случае отказ от какого-нибудь ненужного расхода044

В изложенном выше учении о величине ценности материальных благ остается один пробел, который необходимо заполнить, – и не столько потому, чтоб он сам по себе имел какое-нибудь важное значение, сколько ввиду того, что существование какого бы то ни было пробела может подать внимательному критику повод отнестись недоверчиво ко всей теории, в которой замечается этот пробел. Поэтому я должен попросить читателя снова вернуться на некоторое время почти к самому началу настоящей главы.

С точки зрения нашего благополучия, говорили мы там, польза, которую мы можем извлечь из вещи, заключается преимущественно в удовлетворении нашей потребности; таково общее правило. Поскольку господствует это общее правило, постольку, как мы убеждались до сих пор, имеет силу и закон предельной пользы. Однако, сказали мы там же, упомянутое общее правило допускает и некоторые исключения. Теперь нам необходимо показать, когда именно имеют место эти исключения и каким образом совершается под их влиянием образование ценности.

Сфера действия общего правила и исключений из него определяется следующими положениями. Удовлетворение потребности будет зависеть от данной вещи во всех тех случаях, когда запас материальных благ, принадлежащих лицу, которое производит оценку, представляет собой величину строго определенную. При подобных условиях в результате утраты оцениваемой вещи получается явный недочет в средствах удовлетворения, а следовательно, и в самом удовлетворении потребностей Наличие или отсутствие каждой вещи означает тут удовлетворение или неудовлетворение потребности. Но при известном стечении обстоятельств, встречающемся крайне редко, может быть и так, что утрата вещи вызывает усиленную деятельность имеющую целью восполнить утрату, – деятельность, благодаря которой человек приобретает новый экземпляр взамен утраченного без всякого сокращения остающегося запаса материальных благ, ценой лишь страданий, труда или напряжения, каким этот человек не стал бы подвергать себя без особенно настоятельной надобности. В подобных случаях утрата вещи не влечет за собой никакого недочета в удовлетворении потребностей, так как она всегда возмещается при помощи усиленной деятельности специально направленной к этой цели; напротив, утрата вещи причиняет ущерб нашему благополучию только тем, что заставляет нас подвергаться лишним страданиям или неудобствам, которых мы избежали бы при нормальных условиях. Вот один пример. Чтобы получить доступ на какое-нибудь празднество положим торжество коронации, нужно достать входной билет который выдается хотя и бесплатно, но лишь на имя определенного лица. У меня есть такого рода именной билет. Положим я потерял его. В таком случае мне нет необходимости отказываться от участия в празднестве, мне нужно только возобновить хлопоты, чтобы достать себе новый билет. Следовательно, обладание входным билетом в действительности означает для меня возможность избежать лишних хлопот по добыванию билета.

Однако ж такого рода исключительные случаи возможны лишь при наличии следующих двух условий: во-первых, должна вообще существовать возможность приобрести новый экземпляр взамен утраченного при помощи только лишних хлопот и неприятностей; во-вторых, эти хлопоты и неприятности должны быть меньше положительной предельной пользы, получаемой от данной вещи. Если бы, например, вторичные хлопоты по добыванию нового входного билета я оценивал выше положительного удовольствия, даваемого участием в празднестве, то в случае потери билета я отказался бы от мысли достать взамен потерянного новый билет, и тогда потеря билета означала бы для меня положительное лишение.

Оба условия соединяются сравнительно редко в нашей практической хозяйственной жизни, да и то преимущественно там, где дело идет о вещах мелких и незначительных. Относительно всего чаще встречается еще возможность восстановить утраченные материальные блага при помощи добровольного увеличения количества труда045. Однако и тут требуется, с одной стороны, чтобы в распоряжении трудящегося было свободное время, в течение которого можно заняться сверхурочной работой, а с другой стороны, чтобы иметь возможность работать в это свободное время, – условия, которые для массы нашего населения соединяются довольно редко. Связанные узами рабочего договора или по крайней мере укоренившихся профессиональных привычек, мы выполняем по крайней мере важные хозяйственные работы свои большей частью в определенные часы дня и удлинять свое рабочее время ради удовлетворения какой-нибудь специальной нужды мы не расположены, а если и расположены, так не всегда имеем возможность. На фабрике с 11-часовым рабочим днем фабричное помещение едва ли может быть открыто по окончании работ ради одного рабочего, который, желая свою разбитую домашнюю утварь заменить новой, вздумал бы в течение двух дней работать лишний час. Наша профессиональная работа в большинстве случаев дает нам определенное количество денег и материальных благ и тем самым доставляет нам средства для удовлетворения определенного количества потребностей. Утрата некоторой части этих средств влечет за собой не увеличение количества труда, а недочет в удовлетворении потребностей, оттого-то этими последними именно определяется обыкновенно, как мы показали выше, и ценность материальных благ. Свободные же часы нередко употребляются, напротив, на приобретение таких материальных благ, которые мы не стали бы покупать на доходы, получаемые от основной хозяйственной работы. Я собираю, например, во время прогулок цветы, которые, высушенные и связанные в букет, служат для украшения моей комнаты. Когда такой букет пропадет, то от этого ни одна из моих потребностей не лишается удовлетворения – мне нужно лишь снова употребить некоторое количество труда на собирание новых цветов, на их высушивание и т. д., если только я ценю этот труд ниже той положительной пользы, которую надеюсь получить от букета.

Спрашивается теперь: по какому же масштабу измеряется ценность материальных благ в этих исключительных случаях, которые, как видно из сказанного, не играют никакой важной роли? Ответ дать нетрудно. Значение такого рода материальных благ для нашего благополучия заключается, вообще говоря, в том, что обладание ими избавляет нас от неприятностей и беспокойства. Избавиться от этих неприятностей и беспокойства для нас, разумеется, тем важнее, чем они значительнее. Поэтому вышеупомянутым материальным благам мы придадим тем большее значение или тем большую ценность, чем больше те неприятности и беспокойства, от которых мы избавляемся при обладании ими.

В каком отношении находится это положение к выведенному раньше закону предельной пользы? При поверхностном взгляде на дело может легко показаться, будто теперь мы опираемся на принцип совершенно иного рода, чем прежде: там речь шла о пользе, здесь речь идет о неприятности или труде. Такое мнение совершенно неосновательно. Наша теория объясняет величину ценности всюду одним и тем же принципом. Она всегда выводит ее из величины той пользы, которая соединяется для нас с обладанием вещью. Но условия хозяйственной жизни отличаются крайней сложностью и разнообразием – оттого и вышеупомянутая польза на практике может принимать различные формы: она проявляется то в виде возможности прямого удовлетворения потребностей, то, – и притом гораздо реже, – в виде возможности избежать неприятностей и хлопот (оцениваемых ниже положительной пользы). Развивая свой принцип в приложении к этим разнообразным условиям, мы не колеблемся в своем принципе, а только развертываем вполне его содержание.

Согласие двух выводов, сделанных нами из одного и того же принципа, можно проследить и дальше. Характеристическая особенность теории предельной пользы заключается в том, что фактором, которым определяется величина ценности, она признает наименьшую выгоду, какую только можно допустить с хозяйственной точки зрения. Этот взгляд тоже проводится нами вполне последовательно. Как мы показали выше, рассматриваемые теперь исключительные случаи могут встречаться только тогда, когда беспокойство, от которого избавляет нас обладание вещью, оказывается меньше той положительной пользы (в смысле удовлетворения какой-нибудь нашей потребности), которую может она принести нам, так что избавление от беспокойства на самом деле означает опять-таки наименьшую, настоящую предельную пользу данной вещи. Да и вообще ведь предельная польза, по существу своему, представляет не собственную пользу известной вещи, а ту выгоду, какую мы можем извлечь из другого материального блага, способного заменить эту вещь. Замещается данная вещь, смотря по обстоятельствам, иногда вещами того же самого рода, иногда же, при помощи обмена, вещами совершенно другого рода, а в некоторых специфических случаях это замещение выражается в форме избавления нас от каких-нибудь хлопот или неудобств. Если в подобных случаях ценность соответствующих материальных благ определяется величиной хлопот или неудобств, от которых они избавляют нас, то в этом нужно видеть не отклонение, а лишь вполне нормальное проявление закона предельной пользы – такое же, какое мы видели и в случаях, рассмотренных раньше046.

3. Возражение и ответ на него

Сущность ценности мы усматриваем в значении вещи для человеческого благополучия. Этим самым мы подаем повод измерять величину ценности величиной разницы в благополучии – разницы наслаждения и страдания, связанных с обладанием или необладанием вещью. Следовательно, в конце концов нашей теории приходится считаться с явлениями, коренящимися в области человеческих чувств, ощущений.

Но нам возражают, что с факторами, коренящимися в области чувств, нельзя и не следует считаться. Это величины иррациональные, несоизмеримые, заявляет один ученый047. Это величины, не поддающиеся измерению, утверждает другой. "Подобно тому как не могу я называть один предмет в 1-1/4 раза красивее или в 1-1/6 раза изящнее и элегантнее другого; подобно тому как не могу я данную личность назвать в 1-1/5 раза любезнее или образованнее другой, – подобно этому я не могу сказать: эта картина, принадлежащая моему отцу, или эта книга, подаренная мне другом, в 1-1/4 или в 1-1/5 раза ценнее той картины, принадлежащей моему брату, или того подарка, сделанного одним моим знакомым, и т. д. Совокупность фигурирующих там и здесь ощущений, желаний, интересов и т. д. нельзя свести к каким-нибудь единицам, а следовательно, нельзя и выразить их в каких-нибудь мерах"048.

Выводы, какие наши противники делают из этих посылок, далеко не одинаковы по своей важности, но, во всяком случае, они направляются против нас. Одни экономисты соглашаются, что основу ценности (субъективной) составляют действительно эти несоизмеримые личные "интересы, желания, потребности, цели, стремления и т. д.", но заявляют, что поэтому-то именно ценность и не поддается измерению049. Другие в свою очередь принимают как несомненный факт, что ценность представляет собой величину измеримую и даже способную подвергаться цифровым определениям, но утверждают, что именно по этой-то причине основанием для величины ценности и не могут служить несоизмеримые между собой человеческие потребности, чувства, ощущения и т. п. Ценность, способная выражаться в числах, говорят эти экономисты, должна находить себе источник и мерило опять-таки в чем-нибудь таком, что в свою очередь способно принимать цифровые определения, например в труде или в издержках производства050. Как бы то ни было, обе партии – прямо или косвенно – признают, что с несоизмеримыми человеческими потребностями и не поддающимися измерению субъективными ценностями наука ничего поделать не может.

Если бы провести эти воззрения до их логического конца, то они получили бы такой смысл, какого и не подозревали сами их творцы. Если бы наши потребности действительно являлись несоизмеримыми величинами, тогда была бы совсем невозможна всякая хозяйственная деятельность. В самом деле, всеобщий принцип хозяйственной деятельности заключается в стремлении достичь наибольшей пользы при наименьшей затрате сил. Но, спрашивается, каким же образом мог бы осуществляться этот принцип, если бы мы не в состоянии были судить, какая польза больше, какая меньше, или если бы мы не имели возможности определять, соответствует ли данная польза по своей величине тем усилиям, которые необходимо употребить для ее достижения? Да и как стали бы мы определять все это, если бы не существовало возможности вообще сравнивать между собой человеческие потребности, желания, ощущения и пр. с какой-нибудь общей точки зрения, приводить их к общему знаменателю и судить об их абсолютной и относительной интенсивности? В действительности мы взвешиваем и оцениваем наши субъективные ощущения и желания и определяем их взаимные отношения ежедневно, ежечасно. Пусть всякий род удовлетворения потребности доставляет нам свое особого рода наслаждение – это все-таки нисколько не мешает нам составлять себе сравнительное суждение относительно степени получаемого нами наслаждения. Несомненно, что наслаждение, которое я получаю от холодной ванны, по своему характеру совершенно не похоже на наслаждение, доставляемое мне слушанием симфонии, а это последнее по своему характеру ничего не имеет общего с наслаждением, получаемым мною от утоления голода; однако ж всякий из нас знает очень хорошо, какое именно из этих трех различных наслаждений оказывается для него наибольшим в каждый данный момент. Точно так же боль, причиняемая нам уколом иголки, по своему характеру резко отличается от зубной, и однако ж это нисколько не мешает утверждать, что зубная боль представляет страдание более сильное, нежели боль от укола иголкой. Если бы наши приятные и неприятные ощущения действительно являлись несоизмеримыми, то мы постоянно находились бы в крайне безвыходном положении. В самом деле, так как даже и средств богатейшего в мире человека не хватит для удовлетворения решительно всех его желаний, то у нас не было бы абсолютно никакой точки опоры, чтобы судить, каким именно желаниям и потребностям следует отдать предпочтение, какие нужно отодвинуть на задний план. И, право же, не в шутку, а всерьез с нами могла бы случиться такая штука, что в один прекрасный день мы умерли бы от жажды, окруженные массой воды, так как, решая вопрос, на что употребить имеющуюся в нашем распоряжении воду – на утоление нашей жажды или же на орошение наших полей, мы бы по несчастной случайности отдали слишком исключительное предпочтение последнего рода потребности. Следовательно, самый уже факт существования хозяйственной деятельности служит лучшим доказательством того, что наши приятные и неприятные ощущения не безусловно неспособны к количественным определениям. Спор может вестись лишь по вопросу о том, какого именно рода количественные определения возможны в данном случае.

Можно считать вполне доказанным, что мы способны определять, сильнее или же слабее вообще данное приятное ощущение другого приятного ощущения. Точно так же не подлежит ни малейшему сомнению, что мы способны судить и о том, намного или же лишь ненамного данное ощущение сильнее другого. Но можем ли мы определить величину этой разницы еще точнее, можем ли выразить ее в цифрах? Можем ли мы сказать, что ощущение удовольствия А, например, втрое больше, чем ощущение удовольствия В? Вот вопрос.

Я положительно думаю, что мы можем это делать: или, пожалуй, выражаясь осторожнее, я скажу, что мы по крайней мере пытаемся это делать; мало того, нас принуждает это делать практическая необходимость, так как только этим путем имеем мы возможность приобрести в бесчисленном множестве случаев точку опоры для разумных практических решений. Бесчисленное множество раз приходится нам в практической жизни делать выбор между несколькими наслаждениями, которых мы не можем получить одновременно, благодаря ограниченности наших средств. При этом обстоятельства складываются нередко таким образом, что в представляющейся нам альтернативе на одной стороне стоит какое-нибудь одно наслаждение, а на другой – множество однородных более мелких наслаждений. Никто не станет отрицать, что в подобных случаях рациональное решение вопроса зависит всецело от нас. Но ведь для такого решения еще недостаточно просто определить лишь вообще, что наслаждение одного рода больше наслаждения другого рода; недостаточно также сказать, что наслаждение первого рода значительно больше наслаждения последнего рода – для этого необходимо точно определить, какое именно количество более мелких наслаждений соответствует наслаждению первого рода, иными словами, во сколько раз одно наслаждение больше другого по своей величине. Чтобы взять простейший пример, представим себе мальчика, который желает на имеющуюся у него мелкую монету купить фруктов. За эту монету ему дадут или одно яблоко, или шесть слив. Разумеется, он станет сравнивать в уме те приятные вкусовые ощущения, которые дает, с одной стороны, яблоко, с другой – слива. Но для того чтобы сделать выбор между плодами того и другого рода, мальчику недостаточно решить, что яблоки вообще нравятся ему больше, чем сливы, – нет, для этого он должен дать своему суждению цифровое определение, он должен, именно, выяснить, действительно ли удовольствие, доставляемое одним яблоком, по крайней мере в шесть раз больше удовольствия, доставляемого одной сливой. Или видоизменим пример так, чтобы суть дела выступила еще резче. Представим себе двух мальчиков, из которых у одного есть одно яблоко, у другого некоторое количество слив. Последний хочет выменять у первого яблоко и предлагает ему за него несколько штук слив – четыре, пять, шесть. Сравнивая в уме удовольствия, доставляемые яблоком и сливой, первый мальчик не соглашается на такую мену. После предложения седьмой сливы он начинает колебаться и, наконец, уступает свое яблоко за восемь слив. Что проявляется в этом образе действия, как не выраженное в цифрах решение, что удовольствие, получаемое от одного яблока, выше удовольствия, получаемого от одной сливы, более чем в семь, но менее чем в восемь раз?

Как поступают с яблоками и сливами мальчики в нашем примере, точно так же поступаем и все мы в нашей хозяйственной жизни с предметами более важными. Без сомнения, каждому из нас неоднократно случалось бывать в такого рода положении: нам предлагают купить вещь, которая оказывается для нас слишком дорогой; но цену понижают, положим с 30 до 25 гульденов, и тогда мы покупаем эту вещь. В основе подобного способа действия лежит не что иное, как представление, что наслаждение, которое можно получить от покупаемой вещи, по своей величине превышает более чем в 25 раз, но менее чем в 30 раз то наслаждение, которое можно получить от одного гульдена. Кто занимается психологическим самонаблюдением, тот может привести массу такого рода примеров из собственного опыта. Правда, бесчисленное множество хозяйственных актов мы совершаем по рутине, так сказать, механически; однако же во многих случаях, когда обстоятельства выбивают нас из наезженной колеи обыденной жизни, мы принуждены бываем тщательно обдумывать наши хозяйственные дела и тогда очень часто прибегаем к цифровому определению величины наслаждений и лишений. Я бы сказал даже, что для подобного рода определений мы пользуемся именно некоторой единицей меры. Такой единицей служит для нас величина наслаждения, которое мы можем получить при помощи денежной единицы: монеты в десять крейцеров, гульдена, билета в десять гульденов, в сто гульденов и т. д. Я думаю, что относительно наслаждения, которое можно получить на известную сумму денег, в уме каждого из нас существует определенное количественное представление, которым мы и руководствуемся в сомнительных случаях при решении вопроса, стоит ли тратить деньги на данное наслаждение или нет. Само собой разумеется, что величины наслаждения, соответствующие денежной единице, неодинаковы для каждого индивидуума, – для богатого, например, они меньше, чем для бедного; да и сами виды наслаждений, которые принимаются за мерило, крайне неодинаковы для различных лиц – у человека, любящего тонкие духовные наслаждения, например, они совсем иные, нежели у человека необразованного051. Впрочем, какого бы рода наслаждения ни принимались за мерило, мне кажется, после всего изложенного выше можно считать вполне доказанным следующее положение: отнюдь не ограничиваемся решением вопроса, действительно ли данное ощущение удовольствия вообще больше какого-нибудь другого, но и стараемся определить размеры этой разницы в цифрах052.

Некоторые уступки я готов сделать. Я соглашаюсь без всяких разговоров, что к количественным определениям описанного рода скорее подходит выражение "оценивать", чем выражение "измерять", по крайней мере если брать последнее слово в самом строгом его смысле. Механически прилагать какую-нибудь точную осязательную меру, подобно тому как это делается при измерении длины с помощью сажени и землемерной цепи, в нашей области действительно нет возможности. Но мне кажется, что все-таки мы находимся при этом в положении, едва ли много более затруднительном, нежели человек, который, оставив дома сажень и землемерную цепь, хочет тем не менее определять рост людей, с которыми он встречается, высоту домов и деревьев, которые он видит. Ведь даже и не прибегая к помощи сажени, следовательно, и не производя, собственно говоря, измерения, я могу судить о том, высок или низок абсолютно данный дом, выше он или ниже другого дома, даже с приблизительной точностью могу сказать, вдвое или втрое данный дом выше другого. Подобно этому, опираясь на мои воспоминания, я могу с приблизительной точностью определить и то, велико или мало абсолютно наслаждение, получаемое мной от удовлетворения известной потребности, больше оно или меньше наслаждения, даваемого удовлетворением другой потребности, могу даже определить, разумеется с точностью еще меньшей, и то, во сколько приблизительно раз одно наслаждение больше или меньше другого.

Я охотно соглашаюсь, далее, что количественные определения описанного рода отнюдь не могут считаться безошибочными, что, напротив, очень даже часто они оказываются совсем неверными. Ведь ощущения удовлетворения, которые мы сравниваем, нам почти никогда не приходится испытывать одновременно, напротив, при сравнении различного рода ощущений мы опираемся лишь на образы, сохраняющиеся в нашей памяти или даже созданные нашим воображением и потому зачастую совершенно призрачные. Всякий может по собственному опыту убедиться в том, что к наслаждениям, которые на минуту кажутся нам заманчивыми, очень часто мы относимся крайне пристрастно, оцениваем их чересчур высоко, в ущерб действительной пользе, получаемой в будущем. Однако ж я с особенной силой должен подчеркнуть следующее обстоятельство: вопрос о правильности нашей теории решается не тем, верны ли рассматриваемые нами количественные определения, а только тем, действительно ли они совершаются в жизни. А что люди на практике постоянно прибегают к таким количественным определениям, – это несомненный факт. Мы утверждаем, что величина ценности материальных благ определяется величиной выгоды, какую человек получает от них. Нам возражают, что так как наши ощущения "несоизмеримы", то величина выгоды, получаемой нами от материальных благ, совершенно не поддается определению. Мы отвечаем и доказываем, что худо ли, хорошо ли, но во всяком случае она фактически подвергается определению, а доказать это – значит доказать реальность того предположения, на которое мы опираемся. Если же раз сделанные определения оказываются затем неточными или неверными, так от этого становятся неточными и неверными отнюдь не наше теоретическое объяснение определений ценности, а только сами эти определения ценности. Правильный расчет выгоды, получаемой нами от материальных благ, приводит именно к правильному определению ценности, неточный – к неточному, неверный – к неверному определению ценности, каких встречается бесчисленное множество в нашей хозяйственной жизни. Но неверный расчет точно так же служит для правильного объяснения неверных определений ценности, как правильные расчеты служат для объяснения верных определений ценности.

Если мы подведем теперь итог всему сказанному выше, то получим следующие положения, которые я считаю непоколебимыми.

Во-первых, наши потребности, желания и ощущения оказываются в действительности соизмеримыми, и притом общий пункт для сравнения их заключается в интенсивности испытываемых нами наслаждений и неприятных чувств.

Во-вторых, мы обладаем возможностью определять абсолютно и относительно степень приятных и неприятных ощущений, которые доставляют нам или от которых избавляют нас материальные блага, и действительно пользуемся этой возможностью (хотя нам и случается впадать при этом в ошибку).

В-третьих, эти-то количественные определения приятных ощущений и составляют основу для нашего отношения к материальным благам, и притом как для наших теоретических суждений о величине значения материальных благ для человеческого благополучия, а следовательно, и для определения ценности, так и для нашей практической хозяйственной деятельности.

Отсюда следует, наконец, в-четвертых, что наука не только не должна игнорировать субъективные потребности, желания, ощущения и т. д. и основывающуюся на них субъективную ценность, но именно в них-то и должна, напротив, искать точки опоры для объяснений хозяйственных явлений. Политическая экономия, не разрабатывающая теории субъективной ценности, представляет собой здание, воздвигнутое на песке. Но подробнее нам еще придется говорить об этом ниже.

4. О величине ценности материльных благ при возможности различных способов
употребления их. Потребительная ценность и субъективная меновая ценность

Нередко бывает, что одна и та же вещь допускает два или несколько совершенно различных способов употребления. Лес, например, может употребляться и на дрова, и для построек; зерновой хлеб может идти и на муку, и на семена, и на винокурение; соль может служить и приправой к пище, и вспомогательным материалом для фабрикации химических продуктов и т. д.053 Но при этом необходимо иметь в виду следующие обстоятельства: во-первых, в подобных случаях вещь в каждой отрасли ее употребления служит для удовлетворения различных потребностей, которые могут, конечно, иметь и неодинаковую важность для человеческого благополучия; во-вторых, отношения между потребностями и средствами их удовлетворения оказываются часто неодинаковыми в различных отраслях человеческих нужд; в-третьих, наконец, если известная вещь и может употребляться для различных целей, так это еще отнюдь не значит, что она должна обладать такого рода способностью всегда в одинаковой степени. Отсюда следует, что прибавочная польза, которую можно извлечь из данной вещи благодаря употреблению ее для различных целей, или ее предельная польза в этих отраслях, может быть неодинакова по своей величине. Очень легко может случиться, например, что куча досок, употребляемая в качестве строительного материала, даст своему владельцу предельную пользу, высота которой выражается цифрой 8, между тем как если куча досок пойдет на топливо, то прибавочная предельная польза, получаемая от нее, будет выражаться лишь цифрой 4. Спрашивается теперь: какова в подобных случаях истинная предельная польза, которой определяется ценность материальных благ?

Ответить на этот вопрос нетрудно: основой для определения ценности всегда является в подобных случаях наивысшая предельная польза. Как мы уже подробно объясняли выше, истинная предельная польза вещи тождественна с наименьшей пользой, ради которой с хозяйственной точки зрения еще имеет смысл употреблять эту вещь. Если приходится делать выбор между несколькими различными, исключающими друг друга способами употребления для одной и той же вещи, имеющейся в нашем распоряжении, то при рациональном ведении хозяйства, очевидно, должен быть выбран важнейший из этих способов, потому что только он один представляется при данных условиях выгодным с хозяйственной точки зрения, все же остальные, менее важные способы употребления, оставляются в стороне, а потому они не могут оказывать влияния на определении ценности вещи, которая употреблена для удовлетворения совершенно другого рода потребностей. Возьмем наш конкретный пример: если у крестьянина после. удовлетворения всех более важных потребностей в строительном материале и в топливе при помощи других частей находящегося в его распоряжении запаса леса имеются в виду еще два желательных способа употребления, -полезность которых выражается цифрами 8 и 4, а всех досок остается у него уже только одна куча, то очевидно, что эту последнюю кучу он должен употребить на удовлетворение более важной из двух вышеупомянутых потребностей, а менее важную потребность ему придется оставить без удовлетворения. Пока у него есть возможность употребить доски на постройку с пользой 8, он не станет употреблять их на дрова с пользой 4. Следовательно, от обладания или необладания рассматриваемой кучей досок зависит для него получение или неполучение именно пользы, выражающейся цифрой 8, а не той, которая выражается цифрой 4.

Дадим теперь изложенному сейчас правилу общую формулировку: если материальные блага допускают несколько несовместимых друг с другом способов употребления и могут при каждом из них давать неодинаково высокую предельную пользу, то величина их ценности определяется наивысшей предельной пользой, какая получается при этих способах употребления054. В практической жизни правило это применяется решительно на каждом шагу. Никому не придет в голову определять ценность дубовой мебели по той пользе, какую можно от нее получить, употребляя ее на дрова; никому не придет в голову, оценивая хорошую верховую лошадь, рассматривать ее как конину, или, оценивая прекрасную картину, рассматривать ее как старый холст!

До сих пор мы имели в виду такого рода случаи, когда материальное благо становится пригодным для различных употреблений в силу свойственной ему технической многосторонности. Но при существовании развитого обмена почти все материальные блага, даже и помимо такого рода специальных условий, приобретают новое свойство – употребляться для обмена на другие материальные блага. Этот способ употребления обыкновенно противопоставляется всем остальным способам как противоположный им, и именно на этой противоположности "собственного употребления" и "обмена" и основано разделение ценности на потребительную и меновую.

С той точки зрения, на которой стоим мы, как потребительная ценность, так и меновая являются в известном смысле двумя различными видами субъективной ценности. Потребительной ценностью называется то значение, которое приобретает вещь для благосостояния данного лица в том случае, когда это лицо употребляет ее непосредственно для удовлетворения своих нужд055; точно так же меновой ценностью называется то значение, которое приобретает вещь для благополучия данного лица благодаря своей способности обмениваться на другие материальные блага. Величина потребительной ценности определяется по известным уже нам правилам величиной предельной пользы, которую извлекает собственник из оцениваемой вещи, употребляя ее непосредственно для удовлетворения своих потребностей. Величина же (субъективной) меновой ценности, напротив, совпадает, очевидно, с величиной потребительной ценности вымениваемых на данную вещь потребительских материальных благ. Употребляя вещь для обмена, я при помощи ее приобретаю для своего благополучия именно ту пользу, которую приносят вымениваемые на нее материальные блага. Поэтому величина субъективной меновой ценности определяется предельной пользой вымениваемых на данную вещь материальных благ. Предположим, например, что у меня есть один литр вина, который я могу обменять на фунт хлеба; в таком случае потребительная ценность вина определяется величиной наслаждения, которое я получаю от употребления вина, его меновая ценность – величиной наслаждения, которое я могу получить от фунта хлеба, вымениваемого на вино.

Раз субъективная меновая ценность вещи, как мы сказали, совпадает с потребительной ценностью вымениваемых на эту вещь материальных благ, то отсюда следует, что величина субъективной меновой ценности должна зависеть от двух обстоятельств: во-первых, от объективной меновой силы (объективной меновой ценности) вещи, ибо величиной этой объективной меновой силы определяется количество материальных благ, которое можно получить в обмен на данную вещь; во-вторых, от характера и размеров потребностей и от имущественного положения собственника, ибо этим определяется, высокую или же низкую потребительную ценность имеют приобретаемые в обмен на данную вещь экземпляры материальных благ. Меновая ценность одного литра вина, например, будет больше в том случае, когда за него можно получить два фунта хлеба, нежели в том, когда за него можно получить только один фунт; но в каждом из этих случаев она будет тем выше, чем больше субъективная потребительная ценность, какой обладает в глазах собственника фунт хлеба. Совершенно ошибочно было бы предполагать, будто если на рынке за литр вина можно вообще получить один фунт хлеба, то поэтому и субъективная меновая ценность литра вина для всех и каждого должна быть одинакова. Как фунт хлеба, начиная с утопающего в роскоши богача и кончая голодным нищим, проходит все ступени субъективного определения потребительной ценности, точно так же и литр вина, от обладания которым зависит приобретение столь различным образом оцениваемого хлеба, имеет совершенно неодинаковое значение для отдельных лиц, занимающих различные положения. Для бедняка литр вина, на который он может приобрести хлеб, спасающий его от голодной смерти, имеет огромное значение; для богача, у которого всего вволю, литр вина не имеет почти никакого значения. Все сказанное относится только к субъективной меновой ценности. Объективная меновая ценность, разумеется, совсем не такова, но о ней мы будем говорить ниже.

Вполне естественно, что потребительная ценность и меновая ценность, которые представляет вещь в глазах ее обладателя, оказываются неодинаковыми по своей величине. Для ученого, например, потребительная ценность его книг обыкновенно бывает гораздо значительнее, нежели их меновая ценность, тогда как для книготорговца, наоборот, меновая ценность книг в большинстве случаев гораздо выше их потребительной ценности. Теперь опять возникает вопрос: какая же из двух ценностей является истинной ценностью в подобных случаях? Дело в том, что вещь может иметь для данного лица всегда только одну ценность. Ценностью называется значение вещи для благополучия человека, а это значение не может быть в одно и то же время и большим, и ничтожным, и выше, и ниже.

При решении этого вопроса мы имеем дело лишь со специальным случаем, принадлежащим к той группе явлений, для которой мы уже вывели общее правило. Употребление для непосредственного удовлетворения собственных нужд и употребление для обмена на другие материальные блага представляют собой два различных способа употребления одной и той же вещи. Если при том и другом способе употребления вещь эта дает неодинаковую предельную пользу, то основой для определения ее хозяйственной ценности служит более высокая предельная польза. Следовательно, когда потребительная ценность и меновая ценность данной вещи неодинаковы по своей величине, то истинной ее ценностью является высшая из этих двух ценностей. Каким образом поступаем мы сообразно этому в практической жизни, давая нашим материальным благам всякий раз такое именно употребление, которое соответствует более высокой истинной ценности; каким образом с изменением условий может изменяться для одного и того же субъекта отношение между величиной потребительной ценности и величиной ценности меновой, благодаря чему и вещь получает потом совершенно другое употребление, – все это и многое другое настолько всесторонне и глубоко исследовано и объяснено в нашей литературе по вопросу о ценности, что я могу здесь ограничиться лишь ссылкой на нее056. Поэтому я хочу прибавить только еще одно замечание.

Разделение ценности на потребительную и меновую, которое оказывается почти столь же старым, как и наша наука, за последнее время неоднократно подвергалось резким нападкам и объявлялось нерациональным057. Поскольку нападки эти направляются против того понимания различия между потребительной ценностью и меновой, которое почти исключительно господствовало до сих пор в экономической литературе, я считаю их вполне основательными. Обыкновенно на такого рода разделение смотрят как на самое высшее разделение, под которое подходит вся совокупность ценностей. Но, как я старался показать выше, никакого единого понятия ценности не существует. Следовательно, если мы, несмотря на это, захотим провести разделительную линию через все явления, обозначаемые словом "ценность", то в каждой из двух образовавшихся таким образом групп у нас получатся вещи совершенно разнородные, принадлежащие к радикально различным сферам понятий. Так, по справедливому замечанию Нейманна, общее понятие "потребительная ценность" обнимает собой, с одной стороны, "субъективную ценность вещи, служащей для непосредственного удовлетворения потребностей собственника", а с другой стороны, питательную, отопительную, удобрительную ценность и т. п., между тем как под понятие "меновая ценность" при подобной классификации наряду с субъективной меновой ценностью подходит и логически ничего общего с ней не имеющая объективная меновая сила. Что такого рода разделение ценности на потребительную и меновую нерационально и в научном отношении бесплодно, что при нем становится невозможным какое бы то ни было цельное, основанное на одном общем принципе объяснение "явлений потребительной ценности", с одной стороны, и феноменов "меновой ценности" – с другой, это очевидно без всяких доказательств.

Напротив, та же самая классификация получает, как мне кажется, вполне рациональный вид, если применить ее не к ценности вообще, а к одной лишь субъективной ценности. Основывается ли значение вещи для человеческого благополучия на непосредственном употреблении ее для удовлетворения потребностей владельца или же на употреблении ее для обмена на другие материальные блага, – это, по моему мнению, различие, действительно настолько существенное, что обозначать каждый из этих видов субъективной ценности особым термином желательно и целесообразно, а выражения "потребительная ценность" и "меновая ценность" представляются чрезвычайно удобными для этой цели. Правда, и тут можно сделать такого рода возражение: разделение ценности на потребительную и меновую даже и в приложении к одной лишь субъективной ценности оказывается не вполне исчерпывающим, так как при нем не принимаются в соображение некоторые способы употребления материальных благ, например дарение, залог и т. п.058 Но это обстоятельство не имеет особенного значения. Кто хочет дать исчерпывающую классификацию, тот пусть дополнит принимаемое нами разделение третьим членом, соответствующим упомянутым выше способом употребления материальных благ. Кто же не хочет этого сделать, тому ничто, разумеется, не помешает обозначить специальными названиями, по крайней мере отдельные, особенно важные, члены. Во всяком случае, мне кажется, лучше отвести для выражений "потребительная ценность" и "меновая ценность" более узкую сферу действия, в которой они оказываются не только не вредными, но и положительно полезными, нежели делать попытку изгнать совсем эти выражения из научной терминологии: ведь они приобрели слишком широкие и прочные "права гражданства", для того чтобы могла увенчаться успехом подобная попытка, и если не дать им правильного употребления, то они будут продолжать свое существование, употребляясь нерациональным образом и тем самым тормозя движение нашей науки вперед.

5. Ценность комплиментарных благ

Часто бывает так, что для получения хозяйственной пользы требуется совместное действие нескольких материальных благ, причем если недостает одного из них, то цель совсем не может быть достигнута или же достигается лишь не в полной мере. Эти материальные блага, взаимно дополняющие друг друга, мы называем, по примеру Менгера, комплементарными материальными благами. Так, например, бумага, перо и чернила, иголка и нитки, телега и лошадь, лук и стрела, два принадлежащих к одной и той же паре сапога, две парные перчатки и т. п. представляют собой комплементарные материальные блага. Особенно часто, можно сказать постоянно, отношение комплементарности встречается в области производительных материальных благ.

Вполне естественно, что то тесное взаимоотношение между комплементарными материальными благами, которое необходимо для того, чтобы они приносили свойственную им пользу, получает выражение и в образовании их ценности. Здесь оно порождает целый род особенностей, которые, впрочем, все укладываются в рамки общего закона предельной пользы. Рассматривая эти особенности, мы должны иметь в виду различие между ценностью, свойственной всей группе, и ценностью каждой отдельной вещи, входящей в состав группы.

Совокупная ценность целой группы материальных благ определяется в большинстве случаев величиной предельной пользы, которую могут принести все эти материальные блага при совместном действии. Если, например, три материальных блага А, В и С составляют комплементарную группу и если наименьшая, выгодная в хозяйственном отношении польза, которую можно получить при совместном, комбинированном употреблении этих трех материальных благ, выражается цифрой 100, то и ценность всех трех материальных благ А, В и С вместе будет равна тоже 100.

Таково общее правило. Исключение из него представляют лишь те случаи, когда – по общим правилам, уже известным нам, – ценность вещи вообще определяется не непосредственной предельной пользой того рода материальных благ, к которым она принадлежит, а предельной пользой другого рода материальных благ, употребленных для замещения этой вещи. В нашем специальном примере это произойдет тогда, когда каждый отдельный член комплементарной группы может быть замещен новым экземпляром посредством покупки, производства или же отвлечения материальных благ от других, изолированных отраслей употребления и когда вместе с тем получающаяся при зтом "субституционная польза" для всех членов группы, взятых вместе, оказывается меньше той предельной пользы, которую дают они при комбинированном употреблении. Если, например, предельная польза, получаемая при комбинированном употреблении, равняется 100, а "субституционная ценность" трех членов группы п отдельности – лишь 20, 30 и 40, – всего, значит, лишь 90, – то от всех трех материальных благ, взятых вместе, будет зависеть не получение комбинированной предельной пользы в 100, а получение лишь меньшей пользы в 90. Впрочем, так как в подобных случаях не замечается влияния собственно комплементарности на образование ценности и образование ценности совершается по общим правилам, нам уже известным, то заниматься здесь специальным рассмотрением этих случаев нам нет надобности, и потому в последующем изложении я намерен заняться анализом лишь общего нормального случая, когда предельная польза, получаемая при комбинированном употреблении комплементарных материальных благ, является вместе с тем и наличной предельной пользой, которой определяется ценность материальных благ.

Предельной пользой, получаемой при комбинированном употреблении комплементарных материальных благ, определяется прежде всего, как мы сказали выше, общая, совокупная ценность всей группы. Между отдельными членами группы эта общая групповая ценность распределяется совершенно неодинаковым образом, в зависимости от казуистических особенностей данного случая.

Во-первых, если каждый из членов комплементарной группы может служить для удовлетворения человеческой потребности не иначе, как при совместном употреблении с остальными членами этой группы, и если в то же время нет возможности заменить утраченный член новым экземпляром, то в таком случае каждая входящая в состав группы вещь, отдельно взятая, является носительницей всей совокупной ценности целой группы, остальные же вещи, без первой, не имеют никакой ценности. Положим, что у меня есть пара перчаток, общая ценность которой равняется одному гульдену; если я потеряю одну перчатку, я лишаюсь всей той пользы, которую приносит пара перчаток, а следовательно, и всей ценности, которой обладает целая пара, – вторая перчатка, оставшаяся у меня, не будет представлять уже никакой ценности. Само собой понятно, что каждая из двух перчаток может играть и ту и другую роль; которая именно из них окажется в данном случае носительницей всей ценности целой пары и которая будет представлять собой вещь, никуда не годную и ничего но стоящую, – это всецело зависит от специальных условий данного случая. Описанного рода случаи в практической жизни встречаются сравнительно редко.

Гораздо чаще случается, во-вторых, что отдельные члены комплементарной группы, даже и вне сферы комбинированного употребления их, сохраняют способность приносить известную, хотя бы и незначительную, пользу. В подобных случаях ценность отдельной вещи, принадлежащей к комплементарной группе, колеблется уже не между "ничем" и "всем", а только между величиной предельной пользы, которую может принести эта вещь при изолированном употреблении, как минимумом, и величиной комбинированной предельной пользы за вычетом из нее изолированной предельной пользы остальных членов, как максимумом. Предположим, например, что три материальных блага А, В и С при комбинированном употреблении могут принести предельную пользу, выражающуюся цифрой 100, и что при этом вещь А, взятая отдельно, может дать предельную пользу 10, В – 20, а С – 30. В таком случае ценность вещи А будет такова: если она употребляется отдельно от остальных вещей, то от нее можно получить лишь ее изолированную предельную пользу 10, такова же будет и еe ценность. Если же берется вся группа в целом и предполагается вещь А продать, подарить и т. д., то окажется, что при вещи А можно получить общую пользу в 100, без вещи А – лишь меньшую изолированную пользу вещей В и С, выражающуюся цифрами 20 и 30, следовательно, всего 50, и, значит, от обладания вещью А или от утраты ее зависит разница пользы в 50. Стало быть, в качестве последнего, решающего члена группы вещь А имеет ценность 100 – (20+30), т. е. 50; в качестве изолированной вещи – лишь ценность 10059. Мы видим, следовательно, что во втором случае колебания в распределении общей ценности группы между отдельными ее членами не так резки, как в первом случае.

Но еще чаще бывает так, в-третьих, что отдельные члены группы не только могут употребляться в качестве вспомогательных материалов для других целей, но и могут в то же время замещаться другими экземплярами того же самого рода. Например, для постройки дома необходимы участок земли, кирпич, бревна и труд работников. Если пропадет несколько возов кирпича, предназначенного для постройки дома, или же если уйдут несколько человек из нанятых для этой цели рабочих, то при нормальных условиях это обстоятельство отнюдь не помешает получению комбинированной пользы, т. е. не воспрепятствует постройке дома, а только утраченные строительные материалы и ушедшие рабочие будут заменены новыми. Отсюда проистекают следующие последствия для образования ценности комплементарных материальных благ:

1) члены комплементарной группы, способные замещаться другими экземплярами, никогда, – даже и в тех случаях, когда они нужны именно как части целой группы, – не могут приобрести ценности, превышающей их "субституционную ценность", т. е. ценности, которая покупается ценой отказа от получения пользы в тех отраслях употребления материальных благ, откуда берутся средства для пополнения недочета;

2) благодаря этому сужаются те рамки, в пределах которых может устанавливаться ценность отдельной вещи, оцениваемой то в качестве члена целой комплементарной группы, то в качестве изолированного материального блага, и притом сужаются они тем сильнее, чем в большей степени данная вещь приобретает характер общеупотребительного, имеющего широкий сбыт на рынке товара. В самом деле, чем значительнее количество находящихся налицо экземпляров и чем шире возможность их употребления, тем меньше будет разница между важностью той отрасли употребления, из которой берутся нужные для замещения вещи экземпляры (максимум ценности), и важностью ближайшей к ней отрасли, в которой можно было бы найти применение для излишнего изолированного экземпляра (минимум ценности). Предположим, например, что из принадлежащих к роду материальных благ А, кроме вещи A1, входящей в состав комплементарной группы, имеются налицо еще только два других экземпляра А2 и А3 и что важность существующих отраслей употребления (кроме употребления в комплементарной группе) выражается цифрами 50, 20, 10 и т. д. В таком случае материальными благами А2 и А3 будут удовлетворяться только те сферы потребностей, важность которых выражается цифрами 50 и 20, и потому, если один из этих двух экземпляров пойдет на замещение вещи A1, то окажется потерянной польза, выражающаяся цифрой 20. Если же, напротив, после уничтожения ценности комплементарной группы вещи А1 самой придется дать лишь какое-нибудь изолированное употребление в качестве вспомогательного средства, то для нее останется открытой лишь третья отрасль употребления, важность которой выражается цифрой 10. Следовательно, в данном случае ценность вещи А1 все еще будет колебаться между 10 (изолированное употребление) и 20 (последний, решающий член группы в силу замещения). Если бы вместо трех существовала тысяча отраслей употребления, тогда различие между тысячной отраслью, из которой в случае надобности пришлось бы брать нужный для замещения экземпляр, и тысяча первой, в которой пришлось бы искать употребление для экземпляра, сделавшегося излишним благодаря распадению комплементарной группы, свелось бы, конечно, почти к нулю.

3) Вследствие этого, при наличии тех условий, о которых мы только что говорили, ценность могущих замещаться членов комплементарной группы независимо от конкретного комплементарного употребления устанавливается на определенной высоте, на которой она остается для них и при распределении общей ценности группы между отдельными членами. Распределение это совершается таким образом, что из общей ценности целой группы – ценности, определяющейся предельной пользой, получаемой при комбинированном употреблении, – выделяется прежде всего неизменная ценность могущих замещаться членов, а остаток, колеблющийся смотря по величине предельной пользы, приходится в качестве их изолированной ценности на долю тех членов, которые замещаться не могут. Предположим, что в нашем примере, которым мы уже столько раз пользовались, члены А и В имеют неизменную "субституционную ценность", выражающуюся цифрой 10 (или 20); в таком случае на долю не могущей замещаться вещи С придется изолированная ценность в 70, когда комбинированная предельная польза равна 100, или же изолированная ценность в 90, когда предельная польза достигает 120060.

Так как из всех рассмотренных нами казуистических случаев самый последний встречается на практике всего чаще, то и образование ценности комплементарных материальных благ совершается преобладающим образом по последней формуле. Самое важное применение находит себе эта формула в особенности при распределении доходов производства между различными производительными силами, благодаря комбинированному действию которых они получаются. Действительно, почти всякий продукт является результатом комбинированного действия целой группы комплементарных материальных благ: земельных угодий, труда, постоянного и оборотного капитала. Преобладающее большинство комплементарных материальных благ в качестве имеющихся в продаже товаров может быть замещено как угодно; таковы, например, работа наемных рабочих, сырые материалы, топливо, орудия и т. д. Только меньшинство их не поддается или по крайней мере нелегко поддается замещению; таковы, например, земельный участок, обрабатываемый крестьянином, рудник, железная дорога, фабричное здание со всем обзаведением, деятельность самого предпринимателя с ее чисто индивидуальными качествами и пр. Таким образом, мы находим здесь как раз те самые казуистические условия, при наличии которых должна получить силу приведенная выше (под цифрой 3) формула распределения ценности между отдельными членами комплементарной группы; и действительно, она прилагается на практике с величайшей точностью. В самом деле, в практической жизни из общей суммы дохода вычитаются прежде всего "издержки производства". Если присмотреться поближе, то окажется, что в действительности это не вся масса издержек, так как ведь и употребленный для производства участок земли или деятельность предпринимателя в качестве вещей, имеющих ценность, тоже принадлежат к числу "издержек производства", – нет, это только расходы на способные замещаться производительные средства данной субституционной ценности: на наемный труд, на сырье, на изнашивание орудий и т. д. Получающийся за вычетом этих расходов остаток в качестве "чистого дохода" относят на счет не могущих замещаться членов группы: крестьянин относит его на счет своей земли, горнопромышленник – на счет своего горного промысла, фабрикант – на счет своей фабрики, купец – на счет своей предпринимательской деятельности.

Когда доходность комплементарной группы возвышается, то никому не приходит в голову относить увеличение дохода на счет членов, способных замещаться; напротив, говорят, что это именно "земельный участок (или рудник) дал больше дохода". Но точно так же и при понижении общей доходности никому не приходит в голову ставить "расходы" в счет в уменьшенной сумме – нет, недобор объясняют тем, что земельный участок (или рудник и т. д.) дал меньше дохода. И такое рассуждение вполне логично и правильно: от материальных благ, способных замещаться во всякое время, действительно зависит лишь постоянная "субституционная ценность", а от не могущих замещаться – вся остальная часть общей суммы пользы, получаемой при комбинированном употреблении.

Тот путь, по которому мы шли до сих пор в нашем анализе, привел бы нас и к разрешению проблемы, которая так много и долго занимала нашу науку и которая обыкновенно объявляется экономистами, – быть может, слишком поспешно, – неразрешимой, а именно следующей проблемы: определить размеры участия, какое принимает в создании общего продукта каждый из нескольких совместно действующих факторов061. Правда, физическую долю участия нельзя, разумеется, выразить в цифрах; но вопрос, не можем ли мы определить долю ценности, мне кажется, нельзя решать в безусловно отрицательном смысле. Впрочем, здесь не место вдаваться в обсуждение этого трудного вопроса

6. Ценность производительных материальных благ и вообще
материальных благ "отдаленного порядка". Отношение между ценностью
и идержками производства

Прочитав это заглавие, человек, знакомый с делом, поймет, что теперь нам предстоит заняться разрешением очень трудного вопроса. Что издержки производства оказывают сильное влияние на ценность материальных благ, – это факт вполне доказанный и бесспорный. Но как объяснить теоретически это влияние, и в особенности как примирить его, не внося двойственности и противоречия в объяснение, со столь же несомненным влиянием, какое оказывает на ценность материальных благ их полезность, – вот задача, над решением которой так много пришлось работать нашей науке. Должен ли быть принцип издержек производства самостоятельным и даже единственным принципом ценности? На этот вопрос отвечает утвердительно школа социалистов, но она впадает при этом в такую массу внутренних и внешних противоречий, обнаруживает такую неспособность примирить резкое несоответствие между жизнью и своим учением, что ее теория не может быть принята ни одним беспристрастным ученым062. Или не является ли принцип издержек производства если не единственным, то по крайней мере самостоятельным принципом ценности наряду с принципом полезности? И на этот вопрос отвечают утвердительно некоторые теории ценности, которые я назвал бы дуалистическими. У одних экономистов дуализм носит чисто внешний характер, так как они, по примеру Рикардо, дуалистически разделяют только сферу действия двух различных принципов: по их учению, в одной области, обнимающей материальные блага, количество которых ограничено, монопольные материальные блага и т. п., всецело господствует принцип полезности, а в другой, обнимающей материальные блага, количество которых может быть увеличиваемо по произволу человека, всецело господствует принцип издержек. Другие экономисты, как, например, Шеффле, не разделяя сферы действия обоих принципов, дают объяснение, проникнутое внутренним дуализмом: они рассматривают ценность как результат взаимодействия и принципа полезности, и принципа издержек. Как первого, так и последнего рода дуалистическим теориям удается избежать грубых противоречий с фактами действительности. Да оно и естественно: кто имеет в своем распоряжении два различных принципа, тому очень нетрудно все, что не поддается объяснению с точки зрения одного принципа, объяснять при помощи другого принципа. Однако ж такая чисто внешняя и вдобавок лишь случайная гармония (вполне согласованными между собой объяснения, даваемые дуалистическими теориями ценности, никогда не бывают) не может все-таки вознаградить в полной мере за отсутствие единства в самой основа учения. Нам нужна именно такая теория, которая все явления ценности выводила бы из одного и того же начала, и притом давала бы им исчерпывающее объяснение. Вот, по моему мнению, тот пункт, где теориям ценности можно сказать: "Hic Rhodus, hic salta"063.

Отнюдь не отрицая закона издержек производства и отнюдь не прибегая для объяснения его к помощи какого-нибудь особого, специального принципа, объяснить действие этого закона тем же самым общим принципом, к которому сводится ценность всех вообще материальных благ, – даже и таких, по отношению к которым закон издержек производства не имеет силы, – вот, на мой взгляд, та трудная и важная задача, которая является пробным камнем для рациональной теории ценности. На следующих страницах мы сделаем попытку разрешить эту задачу. Переходной ступенью к такого рода решению должно послужить нам исследование вопроса о ценности производительных материальных благ064.

Общее свойство всех материальных благ заключается в том, что они служат для удовлетворения человеческих потребностей. Но только известная часть материальных благ выполняет эту задачу непосредственно – мы называем их потребительскими материальными благами (Genussguter); другая же часть материальных благ приносит нам пользу в смысле удовлетворения наших потребностей лишь косвенным путем, а именно помогая нам производить другие материальные блага, которые только впоследствии пойдут на удовлетворение человеческих потребностей, – материальные блага этой второй категории мы называем производительными материальными благами (Produktivguter). Общее свойство всех производительных материальных благ заключается, следовательно, в том, что они находятся лишь в косвенной связи с человеческим благополучием. Но степень этой косвенности оказывается неодинаковой для различных материальных благ рассматриваемой категории. Так, например, мука, из которой приготовляется хлеб, стоит на несколько ступеней ближе к наступающему в конце концов удовлетворению потребности, нежели пашня, где была посеяна пшеница, или рожь, из которой добывали муку. Для того чтобы сделать наш анализ вполне ясным и точным, безусловно, необходимо дать такую классификацию материальных благ, которая позволяла бы нам обозначить различные степени косвенности и непосредственности значения их для человеческого благополучия гораздо точнее, чем возможно это при общем разделении материальных благ на потребительские и производительные. Для этой цели мы, по примеру Менгера065 , разделим все вообще материальные блага на различные порядки или разряды. К первому разряду мы относим те материальные блага, которые непосредственно служат для удовлетворения человеческих потребностей, стало быть, потребительские материальные блага (например, хлеб); ко второму – те, при помощи которых производятся материальные блага первого разряда (например, мука, хлебная печь, работа пекаря, требуемая для изготовления хлеба); к третьему – те, которые служат для производства материальных благ второго разряда (зерно, из которого приготовляется мука, мельница, на которой зерно перемалывается, материалы для устройства хлебной печи и т. д.); к четвертому – средства производства материальных благ третьего разряда (земля, производящая хлебные растения, плуг, которым она вспахивается, труд поселянина, материалы для постройки мельницы и пр.) и так далее – к пятому, шестому, десятому разряду мы относим те материальные блага, полезность которых с точки зрения удовлетворения человеческих потребностей заключается в производстве материальных благ ближайшего предшествующего разряда.

Мы занимаемся теперь исследованием ценности производительных материальных благ, или, выражаясь иначе, материальных благ "более отдаленных порядков". Прежде всего без всяких доказательств ясно следующее: ценность производительных материальных благ не может ни проистекать из какого-нибудь иного источника, ни измеряться как-нибудь иначе, чем ценность всех прочих материальных благ. Приобретать значение для нашего благополучия производительные материальные блага в последнем счете могут подобно всем остальным только одним путем, а именно принося нам известную выгоду, которой без них мы не получали бы; а так как выгоды, доставляемые нам ими, в конце концов точно так же заключаются в удовлетворении наших потребностей, то вполне естественно, что и ценность производительных материальных благ будет высока в том случае, когда от них зависит удовлетворение важной потребности, и будет низка в том случае, когда от них зависит удовлетворение потребности маловажной066. В этом отношении все различие между производительными и потребительскими материальными благами сводится к тому, что потребительские материальные блага и удовлетворение соответствующих потребностей находятся в непосредственной причинной связи между собой, тогда как между производительными материальными благами и удовлетворением соответствующих потребностей находится целый более или менее длинный ряд промежуточных звеньев в виде продуктов, производимых с помощью этих материальных благ. Благодаря этой отдаленности связи между производительными материальными благами и удовлетворением потребностей увеличиваются материя и пространство, на почве которых могут развиваться нового рода законосообразные отношения, имеющие место в особенности между ценностью средств производства и ценностью производимых с их помощью продуктов. Действие основного закона ценности от этого не уничтожается и не нарушается – оно лишь совершенно так же, как и в сфере комплементарных материальных благ, так сказать, обвивается массой побочных элементов, образующихся благодаря чрезвычайной сложности явлений. В исследовании и должна заключаться наша задача.

Для этой цели представим себе типичный ряд процессов производства.

Потребительское материальное благо – назовем его А – выходит из группы производительных материальных благ первого порядка – назовем ее G2; эта последняя – из группы материальных благ третьего порядка G3, а группа G3, наконец, из группы средств производства четвертого порядка G4. Для простоты предположим пока, что каждая из этих групп производительных средств истрачивается в процессе производства своего продукта без всякого остатка и что данное производительно употребление является единственным, для которого она пригодна. Посмотрим теперь, какая именно выгода в смысле благополучия зависит для владельца этих материальных благ от каждого члена вышеприведенного ряда.

Что именно зависит от заключительного члена, т.е. от потребительского материального блага А, мы уже знаем: это – его предельная польза. Поэтому нам нужно начать исследование лишь с члена G3. Если бы у нас не было группы G2, то мы не получили бы ее продукта А, следовательно, материальных благ данного рода А мы имели бы на один экземпляр меньше, чем теперь. Но "на один экземпляр меньше" означает, как уже знаем, недочет в удовлетворении потребности, и притом потребности наименее важной, на удовлетворение которой хозяйственный расчет еще позволяет употребить один экземпляр из общего запаса материальных благ; другими словами, означает утрату или неполучение предельной пользы продукта А. Стало быть, от группы G3 зависит, точно так же как и от самого заключительного продукта А, предельная польза этого последнего. Продолжим наш анализ дальше. Возьмем следующий член. Если бы у нас не было группы G3, то мы не имели бы и группы G2, являющейся ее продуктом, не получили бы, далее, и одного экземпляра потребительских материальных благ А, а значит, и его предельной пользы. Стало быть, и от группы G3 зависит та же самая выгода, что и от следующих за ней в производственном ряде членов. То же самое нужно сказать и относительно группы G4. Если у нас недостает ее, то не будет, конечно, и экземпляра группы G3, не будет, далее, экземпляра группы G2, экземпляра А и, наконец, его предельной пользы. Ввиду этого мы можем выставить следующее общее положение: от всех переходящих одна в другую групп производительных средств более отдаленного порядка зависит одна и та же выгода в смысле благополучия, а именно предельная польза их заключительного продукта. Такой вывод никому не покажется странным. Ведь очевидно без всяких объяснений, что ряд производственных процессов, соприкасающийся с нашим благополучием только заключительным своим членом, не может ни иметь своей целью другую пользу, ни приводить в результате к другой пользе, ктоме той, которую приносит именно самый заключительный член. Каждый из членов ряда представляет собой необходиое условие для получения одной и той же конечной пользы, только стоят они то несколько дальше от нее, то несколько ближе к ней, так что каждый из них отделяется от заключительного члена не с одинаковым расстоянием.

Отсюда мы выводим следующие общие правила относительно ценности производительных средств: во-первых, так как от всех последовательно переходящих одна в другую групп производительных материальных благ зависит одна и та же польза, то и ценность всех их должна быть по существу своему одна и та же; во-вторых, величина этой общей их ценности определяется для всех них в последнем счете величиной предельной пользы их заключительного продукта, непосредственно пригодного для удовлетворения потребностей. Мы подчеркиваем: в последнем счете. Дело в том, что наряду с этим, в-третьих, ценность каждого производительного средства находит себе непосредственное мерило в ценности производимого им продукта, принадлежащего к следующему порядку. Непосредственная полезность производительного средства заключается в производствe продукта, а значение этой пользы и самого производительного средства мы будем оценивать, конечно, тем выше, чем важнее и ценнее для нас произведенный продукт. С материальной стороны это положение вполне совпадает с предшествующим, так как в ценности материальных благ более близкого порядка отражается и предельная польза заключительного продукта. От предельной пользы заключительного продукта и направляется ценность ко всем группам производительных средств, но не сразу, а постепенно. Прежде всего и непосредственно величина предельной пользы отпечатывается в ценности заключительного продукта. Ценность заключительного продукта служит основой для определения ценности той группы материальных благ, непосредственным продуктом которой он является, ценность этой группы – основой для ценности группы материальных благ третьего порядка, а эта последняя – для ценности группы четвертого порядка. Таким образом, от одной группы к другой изменяется название элемента, которым определяется ценность, но под различными именами действует всегда одна и та же сущность: это предельная польза заключительного продукта.

Несмотря на материальное единство обоих положений, мы сочли все-таки нелишним точнее сформулировать последнее из них. Оно имеет значение удобной сокращенной формулы, которой в практической жизни мы пользуемся даже чаще, нежели самой основной формулой. Когда мы высчитываем, какое значение имеет для нашего благополучия данное производительное средство, то мы, конечно, прежде всего смотрим на тот продукт, который приобретаем с помощью его, а затем на то, какую важность имеет для нашего благополучия этот продукт. Если мы этого еще не знаем, тогда нам приходится, конечно, пересмотреть все группы одна за другой, пока мы не придем, наконец, к предельной пользе заключительного члена, непосредственно пригодного для удовлетворения наших потребностей. Но очень часто не представляется надобности в этом. Благодаря прежним оценкам или опыту представление о ценности продуктов у нас имеется уже в готовом, законченном, виде, и тогда мы без дальнейших рассуждений принимаем его за основу для определения ценности производительных средств. Лесоторговец, желающий купить лес на клепки для бочек, очень быстро справится с определением ценности, какую имеет для него лес: он высчитывает, сколько клепок можно из него сделать, а что стоят клепки для бочек в данный момент на рынке, что ему уже известно; об остальном ему беспокоиться нечего.

Странная судьба постигла в нашей литературе ту мысль, что ценность производительных средств определяется ценностью их продуктов. Эта идея отличается такой необычайной ясностью, что она уже с ранних пор является в уме экономистов как бы сама собой. Мы встречаем ее, между прочим, уже у Сэя, позднее – у Германна, Риделя и Рошера067. Но этим писателям она представлялась чересчур уж ясной: они считали излишним сперва развить ее, обосновать или же отвести ей строго определенное место в своей системе, напротив, они пользовались ею как твердо установленной аксиомой, в тех редких случаях, когда она оказывалась для них нужной. И вот мы наблюдаем такого рода странное явление: рассматриваемая идея оставалась в некотором роде "истиной на случай", о которой иногда вспоминали, а иногда и нет, но которая не проникала в систематическое сознание, а потому и не оказывала никакого влияния на общий характер всего учения о ценности. Implicite068 верили в нее, explicite069 доказывали нечто совершенно противоположное ей. Если не было ни одного теоретика, который при случае не держался бы того убеждения, что ценность производительного средства "виноградник" находится в зависимости от ценности его продукта "вино", то не было, с другой стороны, и ни одного почти теоретика, который в то же время не доказывал бы, наоборот, что ценность продуктов зависит от издержек производства, т. е. от средств производства, потраченных на изготовление этих продуктов. Лишь Менгеру с его ясным систематическим умом суждено было возвести старую "истину на случай" на степень твердого научного принципа070.

Наши положения относительно ценности производительных средств мы рассматривали до сих пор лишь как результат действия внутренних причин, в некотором роде как постулат экономической логики. Спрашивается: в каком же отношении находится к этим логическим постулатам опыт? Он подтверждает их. В доказательство этого мы можем сослаться именно на тот самый закон издержек, который на первый взгляд кажется столь враждебным нашей теории предельной пользы. Опыт показывает, что ценность большинства материальных благ соответствует издержкам производства их. Но ведь издержки производства представляют собой не что иное, как совокупность производительных материальных благ – работы, капитала, имущества и т. п., которые нужно затратить на производство продукта. Поэтому общеизвестное положение относительно тождества издержек производства и ценности является лишь другой формой для выражения тождества ценности последовательно переходящих одна в другую групп материальных благ различного порядка. Мне прекрасно известно, разумеется, что, поскольку речь идет о причине этой тождественности, закону издержек производства дается обыкновенно толкование, совершенно противоположное нашему: мы утверждаем, что ценность производительных средств, а следовательно, и материальных благ, употребляемых на производство продукта, определяется ценностью производимых ими продуктов, между тем как обыкновенно понимают закон издержек производства в том смысле, что, наоборот, ценность продуктов определяется высотой издержек производства, следовательно, ценностью производительных средств, потраченных на производство этих продуктов. Источник этого разногласия по вопросу о причине тождественности ценности и издержек производства мы постараемся выяснить несколько ниже; здесь же нам нужно лишь отметить следующее обстоятельство: закон издержек производства доказывает, что упомянутая тождественность ценностей последовательно переходящих одна в другую групп производительных средств различного порядка по той или иной причине действительно существует.

Правда, одинаковость ценности в данном случае является не абсолютной, а лишь приблизительной: мы можем говорить тут только о тенденции к равенству ценности – не больше. Отклонения от абсолютной тождественности бывают двух родов: частью случайные, частью регулярные. И те, и другие вызываются тем, что производство требует траты времени. В продолжение того, нередко очень длинного периода времени, который необходим для того, чтобы материальные блага шестого или восьмого порядка постепенно прошли через все промежуточные стадии и достигли окончательной формы непосредственно пригодного для потребления продукта, люди и вещи могут измениться. Могут произойти перемены в самих потребностях, могут произойти перемены в отношении между нуждами и средствами их удовлетворения, и в особенности может измениться представление людей об этом отношении; вполне естественно, что вместе с тем должны подвергаться изменениям и определения ценности, которую приобретают материальные блага на различных стадиях процесса производства окончательного продукта. Колебания, проистекающие из этого источника, могут быть, разумеется, то сильными, то слабыми, могут направляться то вверх, то вниз: они являются колебаниями неправильными, случайными. Но наряду с этим мы замечаем и постоянное, правильное отклонение от полной тождественности ценности и издержек производства. Можно наблюдать именно такого рода явление: общая совокупная ценность полной группы материальных благ более отдаленного порядка всегда отстает несколько от ценности продукта этой группы, и притом величина этой разницы в ценностях бывает то больше, то меньше, смотря по продолжительности периода времени, который требуется для превращения данной группы производительных средств в ее продукт. Предположим, например, что ценность продукта равна 100. В таком случае общая ценность употребленных на его производство работ, земельных угодий, постоянных и оборотных капиталов071 должна быть, как показывает опыт, несколько меньше 100, а именно, например, 95, когда процесс производства продолжается целый год, или, например, 97-98, когда процесс производства продолжается только полгода. Эта-то разница и представляет собой ту складку, в которой скрывается прибыль на капитал. Ее объяснение составляет самостоятельную проблему необычайной трудности – проблему, которую я попытался разрешить в другом своем сочинении072. Впрочем, этот вопрос не входит в круг предметов настоящего нашего исследования, и потому в дальнейшем изложении я не буду обращать внимания на существование вышеупомянутой разницы в ценности продукта и производительных средств: игнорирование ее нисколько не повредит анализу тех явлений, которыми мы теперь занимаемся.

На предыдущих страницах, выводя закон ценности производительных материальных благ, мы предполагали для простоты, что каждая группа производительных средств пригодна лишь для одного вполне определенного употребления. Но такое упрощенное положение дел в действительной жизни встречается очень редко. Как раз именно производительные материальные блага в гораздо большей степени, нежели потребительские материальные блага, отличаются пригодностью для самого разнообразного употребления. Преобладающее большинство их способно служить для нескольких, а некоторые, как например, железо, уголь и в особенности человеческий труд, – для бесчисленного множества различных производительных целей. Вполне естественно, что с этими фактическими условиями мы не можем не считаться и в нашем теоретическом исследовании: мы должны выяснить, действительно ли подвергается модификации и какой именно модификации подвергается установленный нами закон, в силу которого ценность группы материальных благ отдаленного порядка определяется ценностью продукта этой группы.

Итак, будем видоизменять условия типичного случая, взятого нами в виде примера. Предположим, что у данного лица находится в распоряжении большой запас групп производительных средств второго порядка (G2). С помощью каждой такой группы собственник может произвести по своему усмотрению или потребительское благо рода А, или потребительское благо рода С. Само собой понятно, что он будет заботиться об установлении гармонии в удовлетворении различных своих потребностей и потому с помощью разных частей своего запаса производительных средств станет производить одновременно потребительские материальные блага всех трех родов, и притом в таком количестве, которое ему действительно требуется для удовлетворения его нужд. При гармоническом удовлетворении потребностей размеры производства в каждой отрасли будут регулироваться таким образом, чтобы от последнего экземпляра каждого рода материальных благ зависело удовлетворение потребностей одинаковой приблизительно важности и чтобы, следовательно, предельная польза одного экземпляра была приблизительно одинакова по своей величине073. Однако ж различия, и даже значительные различия, в предельной пользе оказываются неустранимыми, ибо, как мы уже знаем (см. выше), конкретные потребности, принадлежащие к одному и тому же виду, не всегда представляют собой однородный и беспрерывный ряд. Возьмем приведенный прежде пример. Первая печь в комнате будет приносить мне весьма большую пользу – обозначим ее, например, цифрой 200, вторая печь будет для меня уже совершенно бесполезна. Само собой понятно, что ввиду этого в заботах об удовлетворении данной своей потребности я ни в каком случае не пойду дальше устройства одной печи, предельная польза которой выражается цифрой 200, не пойду дальше даже тогда, когда в других отраслях потребностей средний уровень предельной пользы равняется только 100 или 120. Следовательно, для того чтобы остаться верными действительности, мы должны предположить в своем типическом примере, что предельная польза одного экземпляра в трех разрядах производительных материальных благ А, В и С неодинакова, а именно для А она равняется, скажем, 100, для В – 120, для С – 200.

Теперь спрашивается: как высока при данных условиях ценность одной группы производительных средств G2?

Мы уже настолько изощрились в казуистических решениях подобного рода, что можем без всяких колебаний ответить: ценность этой группы будет равна 100. В самом деле, предположим, что одна из имеющихся в распоряжении данного лица групп производительных средств второго порядка утрачена каким-нибудь образом. Ясно, что в таком случае собственник переложит утрату на наименее важный, наименее чувствительный пункт: он не захочет ограничивать производство ни в отрасли материальных благ В, где ему пришлось бы лишаться предельной пользы в 120, ни в отрасли материальных благ С, где он потерял бы даже предельную пользу в целых 200, – нет, он просто-напросто станет производить на один экземпляр меньше материальных благ рода А, причем ему приходится терять лишь предельную пользу в 100. Давая общую формулировку этому правилу, мы получим следующее положение: ценность единицы производительных средств определяется предельной пользой и ценностью продукта, имеющего наименьшую предельную пользу среди всех продуктов, на производство которых хозяйственный расчет позволил бы употребить эту единицу производительных средств. Мы видим таким образом, что все те отношения между ценностью производительных средств и ценностью их продуктов. Которые мы вывели выше для одного частного случая, предположив для упрощения анализа, что каждая группа производительных материальных благ допускает только один способ употребления, – все эти отношения сохраняют силу во всех случаях: таковы именно вообще отношения между ценностью производительных средств и ценностью их самого малоценного продукта.

Но как же обстоит дело с ценностью продуктов двух остальных родов В и С? Этот вопрос приводит нас к самому источнику закона издержек производства.

Если бы ценность материальных благ данного рода всегда, при всевозможных обстоятельствах, определялась предельной пользой, получаемой в пределах этого самого рода материальных благ, тогда материальные блага обоих рассматриваемых родов В и С074 имели бы ценность, отличную как от ценности материальных благ рода А, так и от ценности их издержек, производства G2. В имело бы ценность в 120, С – ценность в 200. Но теперь перед нами один из тех случаев, когда путем замещения утрата, происходящая в пределах одного рода материальных благ, перекладывается на другой род и когда вследствие этого предельная польза, получающаяся в пределах последнего рода, служит основой для определения ценности и первого рода075. В самом деле, если утрачен один экземпляр материальных благ рода С, то нам нет необходимости отказываться от предельной пользы в 200, которую непосредственно принес бы этот экземпляр, напротив, мы можем произвести и произведем сейчас же с помощью единицы производительных средств G2 новый экземпляр рода С взамен утраченного и предпочтем произвести на один экземпляр меньше материальных благ того рода, в сфере которых предельная польза, а значит, и потеря пользы оказываются наименьшими; таковыми являются в нашем примере материальные блага рода А. Поэтому один экземпляр рода С благодаря возможности произвести новый экземпляр на место утраченного будет оцениваться не по своей собственной предельной пользе в 200, а по предельной пользе наименее родственного продукта А, равняющейся лишь 100. То же самое следует сказать, конечно, и относительно ценности материальных благ рода В, и вообще относительно ценности всякого рода материальных благ, которые "находятся в производственном родстве" ("produktionsverwandt")076 с А и непосредственная предельная польза которых при этом выше предельной пользы материальных благ рода А.

Отсюда мы можем сделать несколько важных выводов. Прежде всего указанным путем ценность материальных благ, обладающих более высокой индивидуальной предельной пользой, уравнивается с ценностью предельного продукта077 , а следовательно, и с ценностью тех производительных средств, продуктами которых являются те и другие: принцип тождества ценности и издержек производства, как видим, оказывается верным в приложении к рассматриваемого рода материальным благам. Однако же необходимо иметь в виду, что в данном случае тождественность создается совершенно иным путем, нежели тождественность между ценностью предельного продукта и его издержками производства. При определении ценности предельного продукта мы видели, что тут ценность производительных средств приспосабливается к ценности продукта, что ценность продукта является элементом определяющим, а ценность производительных средств – элементом определяемым. Рассматривая, как образуется ценность материальных благ, обладающих более высокой индивидуальной предельной полезностью, мы находим, что здесь, наоборот, определяющим элементом является ценность производительных средств, а определяемым – ценность продукта: ценность продукта приспосабливается к ценности производительных средств. Правда, в последнем счете она приспосабливается только к ценности другого продукта, а именно предельного продукта, находящегося в производственном родстве с рассматриваемого рода материальными благами; но первоначально она приспосабливается также и к ценности производительных средств, произведением которых является предельный продукт и которые служат посредствующим звеном, связывающим рассматриваемого рода материальные блага с предельным продуктом. Ценность направляется здесь от предельного продукта к рассматриваемого рода материальным благам, так сказать, по ломаной линии. Сперва она идет, как графически изображено на нашем рисунке, от предельного продукта к производительным средствам, определяет их ценность и потом снова идет в обратном направлении, поднимаясь от производительных средств к другим продуктам, которые могут быть произведены ими.

В конце концов, следовательно, к продуктам более высокой непосредственной предельной полезности ценность притекает от тех средств производства, которыми они произведены. Наполняя абстрактную формулу конкретным содержанием, получим следующее правило: когда мы определяем, какую ценность представляет для нас вещь В или С, вообще материальное благо более высокой непосредственной предельной полезности, мы должны сказать прежде всего: данный продукт имеет для нас такую же ценность, как и производительные средства, с помощью которых мы можем снова произвести этот предмет во всякое время. Далее, если мы исследуем, какую ценность имеют сами эти производительные средства, то найдем, что ценность эта определяется предельной пользой предельного продукта А. Впрочем, в очень многих случаях нам не представляется надобности заниматься такого рода исследованием. В очень многих случаях мы уже заранее знаем ценность производительных средств, не выводя ее шаг за шагом из ее источника078 , и во всех подобных случаях, пользуясь безошибочными и целесообразными приемами сокращения, мы измеряем ценность продуктов просто их издержками производства.

Итак, экономисты действительно вполне правы, когда они говорят, что ценность продукта определяется издержками производства. Только при этом необходимо постоянно помнить те пределы, в которых имеет силу "закон издержек производства", и тот источник, из которого он черпает свою силу. Во-первых, "закон издержек производства" представляет собой закон частный. Он проявляется лишь в такой мере, в какой оказывается возможным приобретать в желательном количестве и своевременно новые экземпляры материальных благ взамен прежних при помощи производства. Если нет возможности заменить прежний экземпляр новым, тогда ценность каждого продукта определяется непосредственной предельной пользой того именно рода материальных благ, к которому он принадлежит, и в таком случае соответствие между ценностью производительных средств, служащих промежуточными звеньями, разрушается. Наблюдая именно этого рода явления, экономисты и пришли к тому общеизвестному выводу, что закон издержек производства имеет силу только по отношению к таким материальным благам, "количество которых может быть увеличиваемо путем производства до каких угодно размеров", и что он является лишь законом относительным, который не заставляет ценность соответствующих материальных благ держаться неизменно на уровне издержек производства, а допускает колебания вверх и вниз, – смотря по тому, отстает в данный момент производство от потребностей или же опережает их.

Но еще важнее не упускать из виду того, что, во-вторых, даже и там, где закон издержек производства имеет силу, издержки производства являются не окончательным, а всегда лишь промежуточным фактором, которым определяется ценность материальных благ. В последнем счете не издержки производства дают ценность своим продуктам, а, наоборот, издержки производства получают ценность от своих продуктов. В приложении к тем производительным материальным благам, которые допускают только одного рода производительное употребление, это ясно как божий день. Не потому дорого токайское вино, что дороги токайские виноградники, а, наоборот, токайские виноградники имеют высокую ценность благодаря тому, что высока ценность их продукта. Этого никто не станет отрицать; зато также никто не станет отрицать и того, что ценность ртутного рудника зависит от ценности ртути, ценность земли, на которой сеется пшеница, – от ценности пшеницы, ценность печи для обжига кирпича – от ценности кирпича, а не наоборот. Только благодаря многосторонности употребления большинства производительных материальных благ может получиться обратное впечатление, которое при более внимательном взгляде на дело сейчас же оказывается несоответствующим действительности. Как Луна отбрасывает на Землю не свой, а заимствованный у Солнца свет, точно так же и допускающие многостороннее употребление производительные материальные блага отбрасывают на другие свои продукты ценность, получаемую ими от их предельного продукта. Основа ценности лежит не в них, а вне их – в предельной пользе продуктов.

Обыкновенно, однако ж, закон издержек производства истолковывается в таком смысле, что издержки производства составляют самостоятельный или даже единственный принцип ценности. Это мнение совершенно неосновательно. Против него можно выдвинуть подавляющую массу веских аргументов. Прежде всего нельзя, не впадая в непоследовательность, провести до конца ту мысль, что ценность производительных средств является причиной, а ценность продуктов является следствием. Ценность вещи объясняют издержками ее производства, т.е. ценностью производительных средств, которыми она произведена. Но спрашивается, откуда же берется ценность производительных средств? Чтобы быть последовательным, нужно ответить: она определяется издержками производства этих производительных средств, стало быть, ценностью производительных средств третьего порядка, ценность производительных средств третьего порядка в свою очередь – ценностью производительных средств четвертого порядка, а эта последняя – ценностью производительных средств пятого порядка и т. д. Что же дальше? Остается, очевидно, одно из двух: или, во-первых, углубляясь все больше и больше в прошлое, мы доходим, наконец до таких материальных благ, которые сами уже не являются результатом производительной деятельности, каковы, например, земля, человеческий труд; тут наше объяснение останавливается; но в таком случае оказывается невозможным объяснить и ценность этих именно материальных благ издержками производства; их ценность либо остается необъяснимой, либо должна быть объяснена вопреки принципу издержек производства каким-нибудь другим принципом; или же, во-вторых, при помощи какого-нибудь диалектического фокуса мы сумеем и ценность этих материальных благ объяснить их издержками производства, например, ценность человеческого труда – издержками по содержанию работника, но в таком случае нам никогда не удастся довести объяснение до конца; в самом деле, ведь теперь мы выводим ценность человеческого труда из ценности средств содержания работника – хлеба, мяса и т. п., а так как средства эти сами в свою очередь созданы человеческим трудом, то их ценность опять нужно объяснять ценностью труда и т. д. без конца, – мы будем вертеться в заколдованном кругу.

Далее, в тех случаях, когда производительные средства пригодны лишь для одного какого-нибудь употребления, как мы уже упомянули выше, с полнейшей ясностью выступает тот факт, что не ценность продуктов определяется ценностью их средств производства, а, наоборот, ценность средств производства определяется ценностью их продуктов. Эти случаи не только непосредственно пробивают порядочную брешь в законе издержек производства, но и бросают далеко неблагоприятный для него свет на другого рода случай, когда закон издержек производства, по крайней мере внешне, сохраняет свою силу. В самом деле, если данного рода производительные материальные блага случайно оказываются пригодными не для одного, а для двух или нескольких различных способов употребления, то, спрашивается, каким же образом для объяснения ценности этих материальных благ данный принцип сразу может превратиться в принцип совершенно противоположный?

Наконец, проницательному теоретику должно броситься в глаза еще и следующее странное обстоятельство: приверженцы закона издержек производства, для того чтобы вообще сохранить его в силе, принуждены обставлять его целым рядом оговорок, в которых они ссылаются на условия, ничего общего с издержками производства не имеющие. Так, например, по учению наших экономистов, закон издержек производства имеет силу только для таких материальных благ, количество которых может быть увеличиваемо путем производства до желательных нам размеров да и для этих материальных благ – лишь в том случае, когда они обладают и соответствующей степенью полезности. В самом деле, даже приверженцы закона издержек производства вполне согласны с тем, что, например, корабль, не могущий ходить по воде, не имеет никакой ценности, хотя бы на его постройку и потрачен был миллион. Все эти оговорки не вытекают органически из принципа издержек производства. Если принцип, которым определяется ценность, заключается в расходах, в издержках производства вообще, то мы не можем понять, почему же именно в таких-то и таких-то случаях этот принцип не проявляется.

Все дело в том, что вышеупомянутые оговорки являются не более как противоречащими основному принципу компромиссами, при помощи которых экономисты стараются устранить противоречие закона издержек производства с действительностью, жертвуя ради этого внутренней последовательностью. Выставляя их, теория издержек производства бессознательно подходит вплотную к правильному принципу предельной пользы. Действительно, в упомянутых выше оговорках отмечаются те условия, при которых издержки производства сами сохраняют соответствие с предельной пользой. В них содержится, следовательно, признание, что издержки производства могут только в том случае оказывать определяющее влияние на ценность, когда они имеют на своей стороне и предельную пользу. Не проглядывает ли тут неясная мысль, что господство издержек производства – только призрачное господство и что истинная сила принадлежит предельной пользе, за которую цепляются издержки производства? И не должна ли эта неясная мысль превратиться в положительное знание, если мы убедимся, что в тот момент, когда издержки производства отделяются от предельной пользы, ценность следует не за ними, а за предельной пользой? В области монопольных материальных благ предельная польза поднимается выше издержек производства; в области материальных благ, которые произведены в чрезмерной количестве или пригодность которых слишком незначительна, предельная польза падает ниже уровня издержек производства. О чем свидетельствует это явление? О том, что в обоих случаях ценность покидает издержки производства и идет за предельной пользой. Разве не служат эти факты самым ярким, какое только можно себе представить, подтверждением теории предельной пользы?

На предшествующих страницах я тщательно старался выделить то зерно истины, которое несомненно скрывается в учении о законе издержек производства. Закон издержек производства существует, издержки производства действительно оказывают важное влияние на ценность материальных благ. Но господство издержек производства представляет собой лишь частичный случай более общего закона предельной пользы. Кто усматривает в них самостоятельный принцип ценности, тот впадает, по моему мнению, в тяжелое, роковое заблуждение. На это заблуждение указывалось уже давно, очень часто и с другой стороны. От Сэя вплоть до наших дней немало теоретиков направляли свое критическое оружие против закона издержек производства. Если, несмотря ни на что, закон издержек производства продолжал сохранять свое значение до сих пор, так, по моему мнению, это происходило не благодаря его внутренней силе и жизнеспособности, а скорее благодаря тому обстоятельству, что большинство противников, нападая на него, сами оказывались не в состоянии выдвинуть на его место что-нибудь новое, лучшее, более рациональное, – подвергавшееся нападкам объяснение ценности продолжало все-таки стоять выше всех других. Быть может, именно теории предельной пользы суждено оказаться таким учением, которое умеет не только разрушать старое, но и созидать новое.

7. Ответ на возражение против теории субъективной ценности

Против изложенной нами теории субъективной ценности можно возразить, что она приписывает простому человеку-практику такие сложные соображения, которыми он в действительности вовсе не занимается. Для определения предельной пользы требуется, чтобы мы всякий раз располагали мысленно в один ряд все конкретные потребности, которые можно удовлетворить с помощью данного материального блага, а также и все экземпляры, которыми мы можем располагать, и затем высчитывали, до какого члена упомянутого рода может простираться удовлетворение наших нужд. Это, скажут нам, слишком сложная и кропотливая умственная работа; при определении ценности материальных благ отдаленного порядка она разрастается до громадных размеров, так как тут все описанные выше операции нужно проделать не только по отношению к самой оцениваемой вещи, но и по отношению ко всем промежуточным продуктам. Но ведь в действительности-то при определении ценности материальных благ мы никогда не занимаемся такого рода головоломными вычислениями, поглощающими массу времени.

Совершенно верно: наши определения ценности в практической жизни совсем не отличаются такой сложностью и кропотливостью. Но, спрашивается, почему же именно?

Во-первых, потому, что благодаря беспрерывному упражнению мы сделались настоящими виртуозами в этом деле. Только человеку, начинающему учиться грамоте, приходится "читать по складам", т. е. составлять слово из отдельных букв по порядку; только человек, не имеющий играть на фортепьяно, принужден бывает, беря аккорд, обдумывать все отдельные ноты, из которых слагается аккорд, и все интервалы. Совершенно так же только профану в хозяйстве приходится тщательно соображать все детали, чтобы получить общую картину данного хозяйственного положения, необходимую для определения ценности той или иной вещи. Опытный хозяин-практик соображает все условия данного хозяйственного положения сразу, не копаясь в мелочах. Вдобавок, – и в этом отношении виртуоз в области хозяйственной деятельности поставлен в условия, несравненно более благоприятные, нежели его коллега музыкант, – мелочная точность в большинстве случаев нам и не нужна бывает при определении ценности. Пока ошибка в оценке не слишком велика, пока мы еще более или менее сносно управляем нашим оценочным механизмом, до тех пор наши хозяйственные интересы не страдают нисколько, до тех пор все идет прекрасно. Мало того, чересчур мелочная заботливость при определении ценности не только не требуется, но и прямо отрицается принципом хозяйственности. Хотя точностью оценки и обеспечивается правильность оценки, а следовательно, и успешность хозяйственной деятельности, однако ж чрезмерная расчетливость покупается ценой чрезмерно большой затраты времени и сил, связанной с тщательным взвешиванием всех мельчайших условий каждого данного случая. До известного пункта выгода, получаемая нами благодаря старательному расчету, может превышать соединяющуюся с ним затрату умственной энергии, и в такой мере затрата эта оказывается рациональной с хозяйственной точки зрения. Но за указанными пределами расчетливость начинает приводить уже к результатам совершенно противоположным. Кто вздумал бы с величайшей тщательностью взвешивать каждый из сотен хозяйственных актов, которые ему приходится совершать ежедневно или еженедельно, кто вздумал бы оценивать с величайшей точностью всякое, даже самое маловажное материальное благо, с которым ему приходится иметь дело при получении доходов, при определении расходов, при удовлетворении всякого рода потребностей, тому из-за хозяйственных забот и расчетов и жить было бы некогда. Разумное правило, которым мы и руководствуемся действительно в нашей хозяйственной деятельности, можно формулировать так: быть точным лишь в такой мере, в какой это может принести нам выгоду – в делах важных и крупных расчет должен быть очень точным, в делах средней важности он должен быть умеренно точным, в бесчисленной массе мелочей обыденной хозяйственной жизни он должен быть очень поверхностным079.

Во-вторых, в очень многих случаях нам и нет ни малейшей надобности напрягать все свои силы при обсуждении условий данного хозяйственного положения. Существуют средства, которые чрезвычайно облегчают нам труд по определению ценности материальных благ. Такого рода средством является память. Когда мы намереваемся совершить тот или иной хозяйственный акт, нам незачем каждый раз заново разрешать вопрос относительно ценности данной вещи. Представление об ее ценности мы составили себе уже ранее, сохраняем его в своей памяти и пользуемся им в случае надобности. Мы можем смело пользоваться им, пока не подвергнется существенным изменениям наше хозяйственное положение, а у большинства людей хозяйственная жизнь течет, в общем, настолько правильно, по раз заведенному порядку, что прежние суждения о ценности материальных благ сохраняют свою пригодность очень долгое время. Хозяйке дома, которой ежедневно приходится покупать необходимые жизненные продукты, никогда не придет на ум каждый день снова ставить и разрешать вопрос о том, какую потребительную ценность имеет фунт мяса, дюжина яиц, каравай хлеба и т. д.; ей стоит лишь обратиться к своей памяти, чтобы найти готовое решение всех подобных вопросов080.

При этом нет никакой необходимости в том, чтобы сохраняющиеся в памяти представления о ценности приобретались непременно путем личного опыта. Мы наблюдаем жизнь, мы видим, как определяют ценность другие люди, находящиеся в сходном с нами хозяйственном положении, мы принимаем в соображение установившиеся обычаи. Ребенок работника, прежде чем он будет в состоянии составлять себе собственные, основанные на личном опыте суждения относительно предельной пользы различных вещей, обладает уже вполне сформировавшимися представлениями, что гульден, курица, фунт жаркого – вещи дорогие, что крейцер, кусок хлеба и т. д. – гораздо дешевле, а дом – гораздо дороже вышеупомянутых вещей. Как школьник может прилагать к делу правила умножения или деления, не выводя их предварительно сам, как ученик, изучающий историю, усваивает и пересказывает исторические факты, не добывая их непосредственно из источников, совершенно так же и мы, высказывая суждения относительно ценности материальных благ, очень часто основываемся на том, до чего додумались другие люди раньше нас и для нас.

Наконец, организация нашей хозяйственной жизни, основывающаяся на разделении труда и обмене, значительно облегчает нам задачу определения ценности материальных благ как раз именно в тех случаях, когда эта задача представлялась бы при других условиях наиболее трудной. Это те случаи, когда приходится определять ценность материальных благ отдаленного производительного порядка. Когда оцениваемую вещь отделяет от предельной пользы, которой определяется ценность, целый ряд промежуточных членов; когда на каждой из множества ступеней производства выступают комплементарные материальные блага, действие которых переплетается с действием оцениваемой вещи, – как трудно бывает тогда ориентироваться в запутанной сети отношений и с некоторой уверенностью сказать: "Вот сколько, а не больше, предельной пользы зависит от наличия нашей вещи!" Но нам нет надобности заниматься такого рода головоломным исследованием. Благодаря разделению труда почти каждая ступень производства превратилась в самостоятельную отрасль производства. У кого есть теперь материальное благо более отдаленного порядка, тот почти всегда может избавиться от необходимости, чтобы это материальное благо прошло все метаморфозы вплоть до заключительной формы совершенно готового предмета потребления в его собственных руках, – он имеет полную возможность довести процесс производства лишь до ближайшей ступени и потом продать свой продукт другому предпринимателю, у которого полуобработанная вещь пройдет следующую стадию производства. Ввиду этого при определении субъективной ценности, какую представляет для него данное материальное благо, первому предпринимателю нечего и заботиться о дальнейших стадиях производства, лежащих уже вне сферы его интересов. Он спрашивает только об одном: "Какое количество материальных благ следующего ближайшего порядка могу я приобрести на свой продукт и какую именно ценность, и притом меновую ценность, будут иметь эти материальные блага?" А это вопросы очень простые, их может без труда разрешить для своей сферы каждый заинтересованный в деле.

Таким образом, умственная работа, которую людям приходится совершать при определении субъективной ценности, далеко не так сложна и трудна, как может показаться с первого взгляда при абстрактном изображении процесса оценки материальных благ. Впрочем, если бы она даже и была гораздо сложнее и труднее, чем на самом деле, ее всегда были бы способны совершать обыкновенные практики. Где дело идет о собственной выгоде, где всякий недосмотр причиняет убытки, там становится сообразительным и самый простой человек. И действительно, свою сметливость в хозяйственных вопросах простой парод блестящим образом доказал тем, что он гораздо раньше и лучше распознал сущность ценности, нежели наука. Наука, сбитая с толку смещением полезности и ценности, объявила такие материальные блага, как воздух и вода, вещами, имеющими наивысшую потребительную ценность. Простой человек смотрел на это гораздо правильнее и считал воздух и воду вещами, никакой ценности не имеющими, и он оказался вполне правым. В течение целых тысячелетий, прежде чем наука выдвинула учение о предельной пользе, простой человек привык при приобретении и отчуждении материальных благ оценивать их не с точки зрения наивысшей пользы, которую они способны принести по своей природе, а с точки зрения приращения или уменьшения конкретной пользы, которую может принести каждое материальное благо. Другими словами, простой человек-практик применял учение о предельной пользе на практике гораздо раньше, чем формулировала это учение политическая экономия.

8. Научное значение субъективной ценности

Мы знаем теперь, как именно поступают при определении ценности материальных благ, затрагивающих их интересы, отдельные лица А, В, С и т. д., стоя каждый на своей индивидуально-хозяйственной, в высшей степени субъективной точке зрения. Но так могут нас спросить и действительно спрашивают: какое же отношение имеют все эти субъективные, чисто личные суждения о ценности к науке о народном, общественном хозяйстве? Ведь объектом политической экономии служат не индивидуально-хозяйственные, а общественно-экономические явления; потому нам нет никакого дела до того, какие представления о ценности возникают в сознании какого-нибудь отдельного индивидуума, – мы хотим знать, напротив, какие суждения о ценности высказываются и получают признание в среде "совокупности индивидуумов, связанных единством потребностей и обоюдностью их удовлетворения", – стало быть, во всем хозяйствующем обществе. Мы хотим, одним словом, чтобы нам показали, каким образом объясняется и определяется не субъективная, а объективная, народнохозяйственная ценность081 .

На это нужно ответить, что при всем том субъективная ценность представляет собой вещь, чрезвычайно важную для науки о народном хозяйстве – до такой степени важную, что политическая экономия должна обратить на нее самое серьезное внимание. Почему, – это я постараюсь сейчас объяснить коротко.

"Социальные законы", исследование которых составляет задачу политической экономии, являются результатом согласующихся между собой действий индивидуумов. Согласие в действиях является в свою очередь результатом игры согласующихся между собой мотивов, которые лежат в основе человеческих действий. А раз это так, то не подлежит никакому сомнению, что при объяснении социальных законов необходимо добираться до движущих мотивов, которыми определяются действия индивидуумов, или принимать эти мотивы за исходный пункт; очевидно вместе с тем, что наше понимание социального закона должно быть тем полнее, чем полнее и точнее мы знаем эти движущие мотивы и их связь с хозяйственной деятельностью индивидуумов.

Самым могущественным мотивом и, пожалуй, единственным, действие которого обладает такой степенью всеобщности и силы, что в результате его наперекор всем противодействующим влияниям получаются вполне ясные законы, является забота о благополучии – отчасти о благополучии нашем собственном, отчасти же о благополучии других лиц, с которыми нас постоянно или только в известных случаях связывают хозяйственные узы. Когда мы рассматриваем материальные блага с точки зрения этого мотива, то в результате получается субъективная ценность. В ценности материальных благ как бы при помощи какого-то автоматического аппарата сами собой регистрируются существование и сила основного хозяйственного фактора. Всюду, где мы находим ценность, она показывает нам, что дело идет о нашем благополучии и что пущена в ход движущая сила хозяйственной деятельности, а величина ценности служит показателем того, с какой степенью напряженности работает эта сила. Таким образом, субъективная ценность является в одно и то же время и компасом, и посредствующим мотивом хозяйственных действий человека: компасом – потому что она показывает, в каком направлении всего сильнее напряжен наш интерес по отношению к материальным благам и, следовательно, в какую сторону будет направлена наша хозяйственная деятельность; посредствующим мотивом – потому что, чувствуя, что ценность материальных благ представляет собой верное отражение наших основных интересов, заключающихся в стремлении к благополучию, мы давно привыкли в хозяйственной жизни следовать только за наибольшей ценностью.

Теперь я спрошу читателя: разве для той науки, задача которой заключается в том, чтобы исследовать и выяснить законы хозяйственной деятельности людей, – разве для этой науки не должно представляться в высшей степени важным проникнуть в тайну того самого явления, которое, как мы доказали, дает ключ к объяснению наших хозяйственных действий? Никто не станет отрицать того, что повсюду – в области потребления, в области производства, в области обмена – наше отношение к материальным благам определяется той ценностью, какую они имеют в наших глазах. Повсюду мы стремимся получить возможно большую ценность при возможно меньшей затрате сил. Никто не станет отрицать также, что только постоянством действия этого мотива обусловливается законосообразность наших хозяйственных действий082. И вот мы должны сознательно отказаться от преследования сущности этой всеопределяющей субъективной ценности, условия ее существования, тех факторов, которыми определяется ее величина? Кажется просто невероятным, как это можно выставить такое странное требование, – и, однако ж, оно выставлялось и выставляется очень многими экономистами!

Посмотрим же, чем они мотивируют свое требование083.

Что "в последнем счете законами человеческих потребностей управляются и общественные движения производства и потребления, а следовательно, и меновых ценностей материальных благ" – этого не думают отрицать и противники нашей теории. Однако ж, говорят они, не дело политической экономии заниматься объяснением того, как из всеобщих движущих мотивов человеческой деятельности развиваются имущественные интересы и субъективные представления о ценности материальных благ. Не ее дело – "исследовать основание и законы человеческих интересов по отношению к миру вещей"; напротив, вполне определенную и ясную пружину человеческих действий – имущественный интерес – она должна предполагать уже как нечто данное. Задача политической экономии заключается в том, чтобы показать, каким образом при предположении данного состояния имущественных интересов, а следовательно, и соответствующих субъективных представлений о ценности материальных благ развиваются социальные феномены объективной меновой ценности.

Мне кажется, что во всем этом рассуждении упущено из виду одно очень тонкое, но очень важное различие. Совершенно верно, что не дело политической экономии заниматься выяснением общих законов человеческих потребностей и стремлений, например, существования и действия человеческого стремления к благополучию, – заниматься этим она не может и должна предоставить это психологии. Но ведь требуется выяснить нечто совершенно иное, а именно каким образом интересы благополучия связываются с обладанием материальными благами, каким путем всеобщее инстинктивное стремление к благоприятию превращается в конкретные хозяйственные интересы. Разрешения этих вопросов нельзя требовать от психологии – его, раз оно нужно, может дать только одна наука: политическая экономия. Для иллюстрации возьмем какой-нибудь конкретный пример. Всем нам присуще очень сильное инстинктивное стремление сохранить свою жизнь, в частности предохранить себя от голода и жажды. Откуда взялось это стремление, из какого источника черпает оно свою силу, почему оно оказывается несравненно более могущественным, нежели, например, стремление наслаждаться музыкой, – все это должна объяснить, если может, психология. Политическая экономия во всяком случае может считаться с существованием этого стремления как с фактом. Но совсем другого рода вопрос о том, почему же это данное инстинктивное стремление иногда связывается с известными материальными благами и придает им большую важность в наших глазах, а иногда нет; почему оно, нисколько не изменяясь в своей силе, заставляет нас приписывать известным материальным благам иногда наивысшее значение, а иногда – совсем ничтожное? Ведь стремление предохранить себя от голода и жажды присуще нам всегда: ведь пища и питье всегда служат для удовлетворения этих наших потребностей. Так почему же, спрашивается, мы только в некоторых случаях цепляемся за воду и хлеб со всей силой могучего инстинкта, а в других случаях, и притом в большинстве, обнаруживаем лишь слабый интерес к обладанию этими материальными благами, иногда даже относимся к ним совершенно равнодушно (как например, к конкретным количествам воды для питья)? Заниматься решением подобного рода вопросов, очевидно, не дело общей психологии; для нее это значило бы вдаваться в излишнюю казуистику. Но именно в этой казуистике и должен быть сведущ экономист, если он хочет понять отношение людей к материальным благам и если он хочет, в частности, выяснить социальные законы меновой ценности.

Можно, пожалуй, подумать, – а такого именно мнения и держались, очевидно, все экономисты, игнорировавшие учение о субъективной ценности, – будто дело слишком уж просто и ясно само по себе, для того чтобы нуждаться в специальной теории, которая бы его объясняла. Люди тем сильнее стремятся приобрести данную вещь, чем настоятельнее у них потребности в ней; а чтобы судить о том, настоятельна ли данная потребность, насколько настоятельна и когда она бывает настоятельна, – для этого им совсем не нужно создавать целую теорию. На это замечание я отвечу: нет, дело далеко не просто и не ясно само по себе. Доказательством этому служит то, что старая теория, не знавшая учения о субъективной ценности, сбивалась с дороги на каждом шагу, что она смешивала ценность и полезность, что вследствие этого материальным благам, не имеющим никакого значения с точки зрения человеческого благополучия, она приписывала самую высокую ценность, а таким материальным благам, с которыми связываются для нас насущные интересы благополучия, – ценность совсем ничтожную, что она не сумела даже определить основу обнаруживающихся в ценности человеческих интересов и основывала ценность не на отношении материальных благ к человеческому благополучию, а на затрате человеческого труда или на издержках производства. И не удивительно! Ведь как ни просто оказывается учение о предельной пользе, о ценности комплементарных материальных благ, о ценности материальных благ отдаленного порядка, когда оно сформулировано и изложено в заключительном виде, однако же вывести его из чрезвычайно сложной, запутанной сети фактов хозяйственной жизни было не так-то легко; и кто стремится без помощи этого учения ориентироваться в казуистическом лабиринте человеческих хозяйственных интересов, для того лабиринт всегда останется лабиринтом, по которому можно только блуждать, не находя выхода.

При таких условиях совершенно напрасно ссылается Дитцель на пример всей британско-немецкой догматики, которой до сих пор никогда и в голову не приходило рассматривать теорию ценности как учение о субъективной ценности. Подобная ссылка была бы вполне уместна в том случае, если бы британско-немецкой догматике действительно удалось, несмотря на игнорирование субъективной ценности, создать цельную теорию объективной ценности. Но я думаю, что именно этого-то и не удалось ей сделать, иначе в нашей литературе не раздавались бы жалобы на несовершенство, незрелость теперешнего состояния экономической науки.

Бросим беглый взгляд на результаты, добытые старой теорией по вопросу о ценности. В экономической литературе мы находим всего три закона цен. Один закон сводит состояние цен материальных благ, или их меновую ценность, к отношению между спросом и предложением, другой – к издержкам производства, третий, еще специальнее, – к количеству потраченного на производство (или вспомогательное воспроизведение) материальных благ труда. Последний из этих законов неоднократно уже опровергался с таким успехом084 , что, кроме партии социалистов, которая руководствуется в данном случае не одними лишь, часто теоретическими, соображениями, у него едва ли еще найдутся теперь приверженцы. Закон издержек производства является, во-первых, не более как частным законом цен: по общему признанию, он не имеет силы по отношению ко многим из самых важных материальных благ085 , а во-вторых, он не представляет собой самостоятельного закона, так как ему самому приходится заимствовать свою силу лишь от закона спроса и предложения. В самом деле, ведь цены имеют тенденцию держаться на уровне издержек производства только благодаря тому, что их постоянно подгоняет (и именно постольку, поскольку их подгоняет) к этому уровню отношение между спросом и предложением, которым и определяются в действительности цены.

Таким образом закон издержек производства сводится к первому из названных выше законов – к закону спроса и предложения; следовательно, этим-то последним и ограничиваются, собственно говоря, все наши знания о законах цен.

Какова же ценность этих знаний? Закон спроса и предложения является, несомненно, старинным и важным приобретением экономической науки; однако даже и при той, относительно превосходной формулировке, какую дали ему Германн и Милль, он представляет собой нечто несовершенное. Он так же стар, как и экономическая наука, но за все время своего существования он никого не удовлетворял. Экономисты постоянно были недовольны им, постоянно стремились внести в него поправки и дополнения.

До какой степени далек он все-таки от совершенства, очень ясно показывает заявление одного из известнейших представителей учения о ценах, который называет формулу спроса и предложения "пустой и ничего не выражающей", приравнивая ее ценность к ценности "ходячей фразы"086.

Итак, результаты, добытые политической экономией в области изучения объективной ценности при полном игнорировании теории субъективной ценности, оказываются настолько незначительными, что наука отнюдь не может успокоиться на них и признать излишними и бесполезными всякие попытки достичь другим путем результатов более удовлетворительных. Во всяком случае не мешает заняться пересмотром учения об объективной меновой ценности. Этим мы и займемся во второй части настоящей работы. Хотя я и не люблю ссылаться на авторитеты там, где теория может говорить сама за себя, однако ж в этот раз я позволю себе указать на следующее обстоятельство. До недавнего времени субъективная ценность, или, как ее привыкли называть, потребительная ценность, тем незначительным вниманием, какое вообще выпадало ей на долю, пользовалась исключительно у народа "мудрецов" ("Grubler") – в экономической литературе немцев. В наши дни мы видим, как оригинальнейшие мыслители самых различных наций – Джевонс, Пирсон, Вальрас – одновременно начинают пользоваться новым учением о предельной пользе для построения законов меновой ценности. Не служит ли это верным ручательством за то, что теория субъективной ценности представляет собой нечто большее, чем праздную игру ума, что она является плодотворным фундаментом экономической науки?

ЧАСТЬ I. ТЕОРИЯ ОБЪЕКТИВНОЙ МЕНОВОЙ ЦЕННОСТИ

1. Предварительные замечания

Употребляя слово "ценность", а особенно выражение "меновая ценность", мы не всегда имеем в виду то влияние, какое оказывают материальные блага на хозяйственное благополучие человека. Когда мы говорим, например, что фунт золота обладает более высокой меновой ценностью, нежели фунт железа, то в эту минуту мы не представляем себе никакого определенного субъекта и совсем не думаем о том, какое влияние окажет обладание названными материальными благами на удовлетворение его потребностей; напротив, высказывая свое суждение о ценности золота и железа, мы хотим только отметить тот чисто объективный факт, что в обмен на фунт золота можно получить большее количество материальных благ, чем в обмен на фунт железа. Таким образом, как мы уже подробно разъяснили в первой части настоящего исследования, наряду с субъективным понятием ценности существует совершенно отличное от него объективное понятие ценности. Ценностью в субъективном смысле называется вообще значение материальных благ для человеческого благополучия; в частности, субъективной меновой ценностью называется то значение, какое приобретает вещь для какого-нибудь субъекта благодаря своей способности давать ему при обмене другие материальные блага, между тем как меновая ценность в объективном смысле представляет собой не что иное, как способность вещи обмениваться на другие материальные блага. Объективная меновая ценность – это меновая сила087.

В противоположность субъективной ценности, основывающейся на индивидуальных оценках материальных благ со стороны отдельных лиц, объективную меновую ценность многие экономисты привыкли называть также народнохозяйственной ценностью материальных благ. Такое выражение я считаю не совсем удачным. Правда, если бы, употребляя его, экономисты хотели лишь резче оттенить то обстоятельство, что объективная меновая ценность может существовать только в обществе и благодаря обществу, что, следовательно, она является феноменом народно- и общественно-хозяйственным, так против этого ничего бы нельзя было возразить. Но обыкновенно с приведенным выражением соединяется представление, будто объективная меновая ценность представляет собой ценность материальных благ для народного хозяйства. Объективную меновую ценность рассматривают как стоящее выше субъективных мнений отдельных лиц суждение общества относительно того, какое значение имеет вещь для него, общества, в целом, – в некотором роде как решение объективной высшей инстанции. Это совершенно ошибочно. Хотя объективная меновая ценность, как мы убедимся впоследствии, действительно представляет собой равнодействующую субъективных оценок, даваемых материальным благам отдельными лицами, однако ж анализ условий образования меновой ценности показывает, что фиксированию меновой ценности отнюдь нельзя придавать смысл общественного решения, а в особенности произносимого во имя и с точки зрения всего общества решения по вопросу о том, какое значение имеет данная вещь для человеческого благополучия.

Понятие меновой ценности находится в тесной связи с понятием цены, но отнюдь не совпадает с ним. Меновая ценность означает возможность получить в обмен на данную вещь известное количество других материальных благ; цена же означает само это количество материальных благ, получаемое в обмен на данную вещь.

Таково, на мой взгляд, самое простое и самое рациональное решение спорного вопроса об отношении между меновой ценностью и ценой – вопроса, которым так много, так несоответственно степени его важности много занимались экономисты. В прежнее время цену рассматривали как выраженную в деньгах меновую ценность материальных благ088. Воззрение это совершенно несостоятельно и в настоящее время оставлено всеми. Дело в том, что, по справедливому замечанию Нейманна, "как цена, так и ценность постоянно "выражаются" в деньгах, и как то, так и другое одинаково могли бы быть выражены, например, и в пшенице, ржи или каком-нибудь другом товаре"089. Сам Нейманн разграничивает понятия ценности и цены следующим образом: "Цена основывается всегда на одностороннем или двустороннем установлении или нормировании, тогда как ценность является преимущественно результатом оценок или мнений". В пределах этого самого общего определения Нейманн находит "в отдельности" целых три различных понятия, которые он обозначает словом "цена": 1) то обстоятельство, что на одну вещь по односторонней или двусторонней нормировке вымениваются другие вещи, 2) та степень, в которой одна вещь обменивается на другое и 3) то, что по односторонней или; двусторонней нормировке выменивается или может быть выменяно на данную вещь090. Я полагаю, что из этих трех значений можно признать только одно третье, установление же первых двух является и неудачной, и совершенно ненужной уступкой мнимым требованиям словоупотребления. Я говорю "ненужной уступкой", так как словоупотреблением она совсем не требуется; напротив, в тех самых оборотах речи, на которые ссылается Нейманн в доказательство необходимости установить понятие первое и второе, слово "цена" может без всякого извращения смысла быть заменено выражением "количество материальных благ" или "то, что отдается в обмен" – выражением, соответствующим третьему понятию091. Если даже и действительно в некоторых метафорических или эллиптических оборотах речи слово "цена" употребляется таким образом, что оно удаляется от несомненного основного своего значения – "то, что отдается в обмен", – так не дело научной терминологии поощрять и с величайшей готовностью санкционировать такого рода произвольное и неправильное словоупотребление. До чего бы мы дошли, если бы признали своей обязанностью каждое неточное или образное выражение, встречающееся в простонародном языке, немедленно возводить в степень нового научного понятия! Нам нужна дисциплина для нашей терминологии, мы не должны допускать двусмысленности и неточности, раз в этом нет настоятельной необходимости, а в данном случае, по моему мнению, и речи быть не может о подобной необходимости.

Поэтому мы продолжаем настаивать на том, что с научным понятием цены не следует связывать никакого иного значения, кроме выражающегося в словах: "То, что в обмен на данную вещь получается, может быть получено или же имеется в виду получить".

Если мы будем рассматривать только количество какого-нибудь одного рода материальных благ, которое можно получить в обмен на данную вещь, то мы еще не приобретаем правильного представления относительно меновой силы, свойственной этой вещи. Дело в том, что та или иная высота цены в подобном случае одинаково может обусловливаться как значительностью меновой силы первой вещи, так и незначительностью меновой силы второй вещи. Для того чтобы определить меновую силу, свойственную данной вещи, необходимо рассмотреть меновое отношение этой вещи или ко множеству других родов материальных благ, или же к такого рода материальным благам, которые считаются общепризнанным мерилом ценности. Такого рода материальным благом являются деньги. Поэтому меновую силу материальных благ мы всего проще измеряем денежными ценами, которые устанавливаются на материальные блага092.

2. Основная задача теории объективной меновой ценности

По издавна установившемуся мнению, основная задача теории ценности – одна из самых важных задач всей политико-экономической доктрины – заключается в том, чтобы отыскать закон, которым регулируется величина меновой силы материальных благ.

Хотя понятие меновой силы и не тождественно с понятием цены, однако ж законы той и другой совпадают между собой. В самом деле, показывая нам, как и почему данная вещь действительно приобретает известную цену, закон цен тем самым объясняет нам, как и почему данная вещь оказывается способной приобретать определенную цену. Закон цен обнимает собою и закон меновой ценности093.

Мы говорим здесь о законе цен. Но может ли вообще существовать такого рода закон?

Еще несколько десятилетий назад подобный вопрос был бы совершенно праздным. Старая теория ценности, полная наивной самоуверенности, ни одной минуты не сомневалась в том, что в области цен на материальные блага господствует законосообразность; ни минуты не сомневалась она и в том, что ее задача – исследовать эту законосообразность и вывести из нее законы цен. Результатами ее неутомимых исследований явились закон спроса и предложения и закон издержек производства. Совсем не то видим мы в настоящее время. Методологические сомнения поколебали не только веру в законы цен, унаследованные от прошлого, но и веру в законы вообще. Из методологических сочинений, в которых он зародился первоначально, скептицизм перешел мало-помалу и в систематическую политическую экономию и оставил здесь самые явственные следы в виде тех переработок, которым учение о ценах подвергалось именно в двух новейших систематических капитальных произведениях немецкой экономической литературы. Нейманн стоит еще на точке зрения умеренного скептицизма. Он не без некоторого жара выступает в защиту экономических – правда, лишь "так называемых" – законов094. Как раз именно в области учения о ценах, по его словам, играют важную роль эти законы – без них не могло бы существовать никакой научной теории цен095. Но в то же время у Нейманна законы эти обставляются одной оговоркой за другой, а один из них – именно закон спроса и предложения – совсем выкидывается за борт, и сравнительно краткому описанию законосообразных тенденций противопоставляется тем более длинное описание "фактического" образования цен096. Гораздо более значительные отступления от прежних воззрений находим мы в новом руководстве политической экономии Кона097. Между тем как старые теории цен видели свой raison d'etre098 в исследовании и описании законов цен, Кон не выводит уже вообще никакого закона цен. Между тем как старое учение полагало свою силу в том, чтобы дать своим законам возможно более строгую и точную формулировку, Кон намеренно избегает всякой формулировки, имеющей какое-нибудь подобие закона. Хотя читатель и узнает кое-что о тех фактах, влияниях и факторах, из которых строила старая теория законы спроса и предложения и издержек производства, но Кон тщательно разорвал прежнюю связь между ними и "лишил их старой претенциозной формы", так что ученик, черпающий свои знания из учения Кона о ценах, может не получить ни малейшего представления относительно тех законов, на разработку которых тратили свои лучшие силы многие поколения экономистов – и все-таки не растратили их совершенно.

Тут само собой возникает сомнение: не слишком ли далеко заходит в данном случае Кон? Отвергать вышеупомянутые экономические законы на том основании, что они еще не заключают в себе всей истины, – не значит ли это чересчур легко относиться к требованиям, предъявляемым науке жизнью, – тем требованиям, которые так прекрасно изображает сам Кон?099 Если все экономисты последуют примеру Кона и ближайшее наше поколение ничего не будет уже знать об этих обрекаемых теперь на забвение законах, то не покажется ли тогда всем нам, что вместе со многими ошибками отнята у жизни и значительная доля истинного знания?

Чтобы разрешить все подобные сомнения, мне пришлось бы обратиться к исследованию важного методологического вопроса. Но здесь не время и не место заниматься этим, тем более что на страницах того же самого журнала, в котором печаталась настоящая моя статья, этот вопрос еще недавно обсуждался писателем, гораздо более компетентным в этом деле, – обсуждался настолько обстоятельно и беспристрастно, что высказанные этим писателем взгляды будут сочувственно приняты вместе с некоторыми оговорками и я могу вполне присоединиться к ним100. Поэтому, не пускаясь в общие рассуждения методологического характера, я ограничусь здесь лишь изложением моих положительных взглядов по частичному вопросу о том, какие требования нужно и можно предъявлять к теории цен. Для облегчения анализа я прибегну к аналогии.

Если мы бросим на середину гладкого, как зеркало, пруда камень, то увидим, что круги расходятся во все стороны с безукоризненной отчетливостью и правильностью. Дующий в открытом море ветер, порывы которого никогда не идут совершенно в одном и том же направлении и с совершенно одинаковой силой, вызывает движение волн, которое в общих чертах отличается некоторой правильностью, но если мы будем всматриваться в детали, то заметим множество отклонений и неправильностей. Наконец, когда ветер внезапно переменяется или когда громада волн ударяется о неровный, изрытый ущельями берег, тогда получается то дикое бушевание набегающих одна на другую волн, которое называют прибоем и единственным законом которого служит, по-видимому, отсутствие всякой правильности.

Если мы будем исследовать причину этого различия в движении волн, то найдем ее очень легко. В первом случае действует единственная двигательная сила, и благодаря этому свойственные ей законосообразные действия, не подвергаясь враждебному влиянию другого рода сил, могут проявляться в самом чистом виде. Во втором случае перекрещиваются действия разнородных сил, но одна из этих сил слишком могущественна и потому может, по крайней мере временно, оказывать определяющее влияние на характер совокупного действия всех сил. В третьем случае, наконец, нестройное действие нескольких противоположных сил приводит к беспорядочному смешению разнообразных движений, которые, перекрещиваясь между собою и парализуя друг друга, дают в конечном результате полное отсутствие всякой правильности.

Совершенно аналогичные причины порождают, как мне кажется, совершенно аналогичные действие и в области явлений товарных цен.

Как наша деятельность вообще, так и наши действия в сфере обмена, в частности, находятся под влиянием тех побуждений, из которых они проистекают. Смотря по тому, до какой степени будем мы специализировать мотивы наших действий, их можно насчитать и только два (эгоизм и альтруизм), и несколько десятков или даже сотен (например, стремление к получению непосредственной хозяйственной выгоды; стремление получить выгоду косвенным путем – посредством привлечения покупателей или заказчиков, посредством вытеснения конкурентов; нежелание покупать у личного врага, у политического или национального противника, антисемитизм; далее: тщеславие, досада, своенравие, жажда мести; желание из великодушия, из расположения доставить хозяйственную выгоду другому, наказать его, исправить его и т. д.). Кто задается целью объяснить действия людей при определении цен теми мотивами, которыми они руководствуются, тот, – как ни поучительно соединение множества родственных мотивов в обширные группы, – не может обойтись без более или менее детальной специализации мотивов. Дело в том, что незначительные видоизменения в одних и тех же побуждениях, относящихся к рассматриваемой сфере, оказывают нередко очень сильное влияние на характер нашей деятельности. Так, например, забота о собственной хозяйственной выгоде приведет к совершенно различным способам действия, смотря по тому, будет ли собственная выгода служить непосредственной или же – как при стремлении побить неприятного конкурента – только косвенной, более отдаленной целью; в первом случае эгоизм заставит продавца продавать дороже, во втором, напротив, продавать дешевле. Или еще: основной мотив "тщеславие" дает совершенно неодинаковые результаты, смотря по тому, выражается ли он в желании прослыть за важного барина или же в стремлении показать себя хорошим хозяином и опытным покупателем.

Каждый мотив имеет тенденцию направлять нашу деятельность при данных условиях в определенную сторону. Если бы при установлении цен мы находились всегда лишь под влиянием какого-нибудь одного неизменного мотива, например стремления получить при обмене возможно большую непосредственную выгоду, то, разумеется, и действие этого мотива могло бы проявляться постоянно в самом чистом виде, и устанавливающиеся под его исключительным влиянием цены являлись бы тогда едва ли менее ясным и полным выражением правила и закона, чем равномерные круги, расходящиеся от камня, брошенного в воду. На предположении, что в сфере обмена господствует исключительно стремление к собственной выгоде, и построила политическая экономия закон спроса и предложения, который будто бы с точностью математической формулы может указывать высоту цены, образующейся при данном состоянии предложения и спроса.

Однако в действительности мы видим почти совсем иное. Очень часто, даже в большинстве случаев, мы действуем под одновременным влиянием нескольких или даже многих перекрещивающихся между собой мотивов, и вдобавок комбинация мотивов, действующих в том или ином случае, в свою очередь подвергается изменениям в зависимости как от числа и характера, так и от относительной силы сталкивающихся побуждений. Вполне естественно, что вместе с тем перемешиваются и перекрещиваются между собой и действия мотивов. В результате всего этого картина законосообразности человеческих поступков не то что разрушается совершенно, – иначе ведь опыт никогда бы не мог навести экономистов на мысль о законе предложения и спроса, – а в весьма значительной степени затемняется. Лишь в некоторой части случаев установление цен происходит в точном соответствии с формулой закона предложения и спроса; в другой же части случаев может проявляться только мимолетная тенденция к законосообразности, допускающая более или менее значительные отклонения; а нередко бывает, наконец, и так, что образование цен совершается прямо-таки наперекор закону цен, – возьмем, например, акты великодушия, облекающиеся в форму покупки.

Таков материал, с которым приходится иметь дело экономисту при построении теории цен. Ввиду особенных качеств этого материала выдвигаются два вопроса, которые должны быть разрешены прежде всего: во-первых действительно ли не подчиняются никакому правилу, никакому закону те случаи, в которых правило, закон проявляется лишь в слабой степени или даже совсем не проявляется? Во-вторых, каким образом теория может выполнить по отношению к этого рода случаям свою основную задачу – объяснять явления?

При разрешении обоих этих вопросов нам сослужит большую службу наша аналогия. Пусть профан с некоторой долей правдоподобности называет движение волн во время морского прибоя "неправильным", "беспорядочным", "хаотическим" – физик только улыбнется, когда ему скажут, что какое бы то ни было движение может совершаться вне рамок строгой законосообразности. Он объяснит нам, напротив, что в высшей степени запутанное движение волн во время морского прибоя является именно законосообразно необходимым результатом чрезвычайной сложности действующих тут сил; что при набегании волны на такого-то и такого-то рода скалу, при рассечении ее другими волнами, идущими назад или падающими под таким-то и таким-то углом, в силу общего закона движения волн может получиться только это крайне сложное, запутанное движение, которое глазу профана должно вполне естественно казаться совершенно беспорядочным, хаотическим. Подумав немного, мы убедимся, что совершенно то же самое следует сказать и относительно беспорядочного, по-видимому, движения цен. Если законосообразность человеческих действий заключается в том, что одни и те же мотивы при одинаковых условиях приводят и к одинаковому способу действия, то вполне естественно, что неодинаковые мотивы приводят в результате к неодинаковым действиям. Если мы знаем, что данное лицо при покупке известных вещей преследует скрытую цель – сделать таким косвенным путем подарок продавцу, то нам, без сомнения, не покажется удивительным или ненормальным тот факт, что в подобном случае цена поднимается выше обыкновенной рыночной цены, – точно так же, как не кажется нам странным, что волна, набегающая на берег, движется иначе, нежели в открытом море; или что в безвоздушном пространстве пушинка падает иначе, чем в воздухе; или что при двойном заряде пороха пуля летит с гораздо большей быстротой, нежели при простом. При различии движущих сил различие результатов представляет собой явление не аномальное, а вполне нормальное – как в мире физическом, так и в сфере человеческой деятельности.

Спрашивается теперь: каким же образом наука может выполнить свою задачу в приложении к этим, по-видимому, совершенно беспорядочным, хаотическим, но в действительности лишь крайне сложным, запутанным случаям?

Обратимся еще раз к нашему физику и посмотрим, как он поступает в подобных случаях. Физик выводит прежде всего закон основного феномена, т. е. того движения волн, которое получается при приложении какой-нибудь одной, простой движущей силы. Установив этот закон, физик переходит к изучению того действия, которое вызывается присоединением к простейшей движущей силе влияний другого рода. Он исследует, какой результат получается, когда волна встречает на своем пути какую-нибудь преграду, например твердую силу; он выясняет это. предполагая, во-первых, что волна сталкивается с преградой под прямым углом, предполагая, во-вторых, что столкновение происходит под острым углом. Он выводит далее законы "явлений интерференции", обнаруживающихся при встрече нескольких волн, и притом опять различает два типичных основных случая: во-первых, когда интерферирующие волны идут параллельно; во-вторых, когда они пересекают друг друга; когда волны движутся в одном и том же направлении и когда они движутся в противоположных направлениях; когда длина волн одинакова и когда она неодинакова; когда гребни и углубления интерферирующих волн совпадают между собою и когда они находятся друг от друга на расстоянии половины длины волны или на каком-нибудь ином расстоянии, и т. д. Само собой разумеется, что физик не станет при этом исследовать порознь все возможные виды преград, влияющих на движение волн, он возьмет лишь характерные типы их, которые представляются ему необходимыми для выполнения его общей или специальной задачи. Так, например, в большинстве случаев он может ограничиться построением формулы закона для столкновения волн с твердой стеной правильной формы, не выводя ее для всевозможных неправильных форм – вогнутой, сломанной и т. д. Если же вследствие каких-нибудь особенных обстоятельств окажется практически важной какая-нибудь редко встречающаяся форма, если, например, дело идет о какой-нибудь совершенно своеобразной преграде, то физик без всяких разговоров отнесет и ее к числу подлежащих исследованию типов. Раз наш физик выяснил одно за другим все усложнения, вызываемые присоединением отдельных типических факторов к основному феномену простого волнообразного движения, то ему уже нетрудно будет объяснить и тот общий результат, который должен получиться при одновременном действии многих из этих факторов или же всех их. Он разлагает явление морского прибоя, представляющегося на первый взгляд совершенно хаотическим, на множество отдельных движений, из которых с каждым порознь он уже знаком и из которых каждое носит на себе вполне ясный отпечаток законосообразности. Но если бы кому-нибудь пришло в голову прямо заняться объяснением явлений интерференции, не выяснив предварительно себе и другим закона простого движения волн, то наш физик, без сомнения, назвал бы такого рода намерение нелепым и невыполнимым.

Я полагаю, что к совершенно таким же приемам, какими пользуется физик при исследовании сложных движений волн, должен прибегнуть и экономист, занимающийся исследованием феноменов цены. Экономисту точно так же, как и физику, нужно начать с выведения закона основного простого феномена; если же ему не удастся выяснить прежде всего, каким образом устанавливаются цены под влиянием лишь одного определенного фактора, он совершенно не в состоянии будет понять и те сложные явления, которые обнаруживаются при одновременном, совместном действии целого ряда разнородных факторов. Спрашивается теперь: какой же именно феномен в рассматриваемой сфере нужно считать основным феноменом? С чисто психологической точки зрения каждый из сотен отдельных мотивов, могущих оказывать на нас влияние при совершении меновых актов, занимает совершенно одинаковое место со всяким другим мотивом, так что, например, забота о собственной выгоде по своим внутренним качествам не может иметь никакого преимущества перед желанием сделать подарок другому человеку, и наоборот. Ввиду этого, если оставаться на чисто психологической почве, можно было бы вести нескончаемый спор по вопросу о том, какое именно из сотен возможных побуждений нужно считать "основной силой" и, следовательно, действия какого из этих побуждений нужно признать за "основной феномен". Выйти из этого затруднения нам помогают не внутренние свойства мотивов человеческих действий, а внешние условия. Отдельные мотивы резко отличаются один от другого по размерам и силе того влияния, какое оказывают они на совершение меновых актов. В этом отношении выше всех остальных мотивов стоит один мотив – это стремление получить непосредственную выгоду от обмена. Явление вполне естественное: обмен представляет собой такую сделку, при помощи которой мы имеем в виду приобрести нечто на обмениваемую вещь, и действительно опыт показывает, как и следовало ожидать, что желание получить выгоду от обмена существует почти всегда (за исключением некоторых призрачных сделок) и в подавляющем большинстве случаев ему принадлежит львиная доля в деле влияния на совершаемые нами меновые акты. А ввиду этого мы можем рассматривать явления цен, обнаруживающиеся под исключительным влиянием стремления получить выгоду от меновой сделки, как "основной феномен", его закон – как "основной закон", а изменения, обнаруживающиеся в нем в тех случаях, когда к основному мотиву присоединяются мотивы другого рода, – как простую лишь модификацию основного закона, подобно тому как физик, изучающий движение падающих тел, принимает для сферы своего исследования силу тяжести за основную силу, падение тел под исключительным действием силы тяготения, следовательно, в безвоздушном пространстве – за основной феномен, а влияние противодействующей среды, воздуха, воды и т. п. – за простое лишь "сопротивление", "препятствие" и т. п.

Соответственно этому задача теории цен распадается, по моему мнению, на две части. Прежде всего мы должны вывести закон основного феномена в его чистом виде, т. е. выяснить законосообразности, обнаруживающиеся в явлениях цен при предположении, что у всех участвующих в обмене лиц единственным мотивом служит стремление получить непосредственную выгоду от обмена101. Затем мы должны проследить модификации основного закона, являющиеся результатом действия других мотивов и факторов, которыми осложняется действие основного мотива. В этой второй части теории цен будет уместно, – то мимоходом, то со всей подробностью, смотря по обстоятельствам, – выяснить влияние, какое оказывают на образование цен широко распространенные типические мотивы привычки, обычая, справедливости, гуманности, великодушия, удобства, гордости, национальной и расовой ненависти и т. д.; но точно так же уместно будет далее выяснить, какое влияние оказывают на цены некоторые в высшей степени конкретные учреждения, каковы монополии, картели, коалиции, бойкоты, государственные таксы цен, третейские суды, рабочие союзы и многие другие организации, играющие роль искусственных "преград", которые политика и самопомощь любят в настоящее время противопоставлять слишком стремительному напору эгоистических "волн" цены.

Степень внимания, которое находила себе в нашей науке каждая из двух частей теории цен, колебалась в зависимости от того, какой метод исследования господствовал в политической экономии. Пока преобладало в ней абстрактно-дедуктивное направление английской школы, до тех пор разрабатывалась почти исключительно первая, общая часть теории цен. Позднее, когда господствующее положение в политической экономии заняло возникшее в Германии историческое направление, которое наряду с общим любит подчеркивать частное, наряду со схематическими типами отводит важное место влиянию национальных, социальных, индивидуальных особенностей, экономисты не только обратили серьезное внимание на вторую часть теории цен, несправедливо заброшенную в прежнее время, но и впали в противоположную крайность, начав отдавать этой второй части теории цен такое же исключительное преимущество, каким пользовалась некогда первая часть.

В этом фазисе развития господствующая экономическая школа находится, как мне кажется, и до сих пор. Как на классического представителя этого направления я могу указать на Нейманна, который, как уже было замечено выше, совсем не принадлежит к числу крайних последователей господствующего учения и воззрения которого по данному вопросу представляют для нас особенный интерес. Нейманн действительно как по форме, так и по существу проводит предлагаемое нами разделение теории цен на две части, хотя и пользуется при этом не совсем удачными терминами: он рассматривает сперва некоторые общие законосообразные тенденции цен, а затем, в особом отделе, занимается анализом "фактически совершающегося образования цен"102. Однако же первая, общая часть как по богатству и определенности содержания, так и по придаваемой ей важности в целой системе до такой степени уступает у него второй части (Нейманн говорит в большинстве случаев не столько об общих законах, сколько против них103 ), что читатель вполне ясно видит, как сильно подчиняется наш автор влиянию господствующего теперь одностороннего направления.

Что касается меня лично, то я намерен на следующих страницах заняться, наоборот, исключительно первой частью теории цен. Я хочу вывести только основной закон образования цен исходя из предположения, что при совершении меновых актов люди находятся под исключительным влиянием одного мотива – стремления получить непосредственную пользу от меновой сделки. Во избежание всяких недоразумений я заранее заявляю самым определенным образом, что совсем не претендую на исчерпывающее объяснение явлений цены. Я признаю, что то, что я думаю дать, неизбежно нуждается в дополнении, заключающемся в разработке второй части теории цен с намеченным выше содержанием. Почему именно, несмотря на это, я ограничиваюсь здесь изложением только одной первой части теории цен, объяснить нетрудно. Во-первых, разработка второй части потребовала бы гораздо большего места, чем находится теперь в моем распоряжении. Во-вторых, мне кажется, что первая часть, теперь совершенно заброшенная, особенно нуждается в разработке, тогда как вторая часть разрабатывается очень усердно и с большим успехом представителями господствующей школы. В-третьих, наконец, я не могу и не хочу отрицать того, что, признавая огромное значение за второй, специальной частью теории цен, я считаю, однако ж, первую, общую часть несравненно более важной, так как она является основной частью. Я просто-напросто не могу себе представить сколько-нибудь удовлетворительной теории цен вообще, которая бы не основывалась на удовлетворительном объяснении основного закона образования цен. Знаю, что это заявление мое в настоящее время вызовет множество возражений. Заниматься обстоятельным опровержением этих возражений при крайней субъективности спорного пункта кажется мне и нецелесообразным, и невозможным.

Я хотел бы обратить внимание своих противников только на один пункт, который является, на мой взгляд, очень важным свидетельством в пользу методологического значения основного закона, построенного на предположении своекорыстия как основного мотива человеческих действий в сфере обмена: хотя в действительной жизни названный основной мотив осложняется действием целых сотен совершенно другого рода мотивов – гуманности, привычки, влияния специальных государственных законов и т. д., однако же фактически совершающееся образование цен далеко не так сильно уклоняется от того направления, которое определяется исключительным действием основного мотива – стремления получить непосредственную выгоду от обмена. Охотно допускаю, что влияние мелких различий в полезности и редкости материальных благ или в их издержках производства может с избытком покрываться и парализоваться влиянием вышеупомянутых моментов, но крупные различия повсюду одерживают верх над этими второстепенными моментами. Разве станет кто-нибудь отрицать тот факт, что рыночная цена крупного имения, в среднем, всегда и везде стоит выше рыночной цены мелкого имения, что рыночная цена великолепного дома выше рыночной цены убогой хижины, что рыночная цена фортепьяно выше рыночной цены деревянной скамейки? Разве и государственные таксы не устанавливают за крупные и важные работы более высокого вознаграждения, чем за мелкие? Разве и потребительские общества не продают высшие сорта кофе по более дорогой цене, чем сахар? Разве гонорар искусного врача или адвоката не устанавливается "обычаем" гораздо выше заработной платы поденщика или посыльного? Все это избитые истины, скажут нам, пожалуй. Ну да, избитые истины, но они оказываются избитыми истинами только потому, что, по общему признанию, эгоистическая забота о пользе и эгоистический расчет издержек сильнее всех других мотивов человеческих действий. Поэтому-то именно к исследованию того основного закона, которым объясняется влияние своекорыстного стремления получить выгоду от обмена, мы можем приступить с полным признанием, что нам приходится иметь дело с той частью теории цен, которая оказывается всего необходимее для понимания феноменов цены.

3. Основной закон образования цен

В начале этой главы мы должны сделать несколько предварительных замечаний с целью определить точнее содержание того основного мотива, который мы принимаем за исходный пункт для всего нашего исследования по вопросу об образовании цен.

Решения, которые нам приходится принимать при совершении меновых сделок, вращаются около следующих двух пунктов: следует ли вообще при данном положении дел совершать меновый акт или же нет и – в случае утвердительного ответа на этот вопрос – какую именно форму следует попытаться дать условиям обмена? Очевидно, что тот, кто при совершении меновой сделки имеет в виду свою непосредственную выгоду, и только ее одну, будет руководствоваться при совершении менового акта следующими правилами: во-первых, он вступит в меновую сделку вообще только в том случае, когда обмен приносит ему выгоду; во-вторых, он предпочтет скорее совершить сделку с большей, нежели с меньшей, выгодой; в-третьих, наконец, он предпочтет совершить меновую сделку с меньшей выгодой, нежели совсем отказаться от обмена.

Что все три приведенных правила действительно входят в понятие нашего основного мотива и составляют его содержание, – это понятно без объяснений; в объяснении нуждается лишь выражение, встречающееся во всех них: а именно что такое значит "обменивать с выгодой"?

Это значит, очевидно, совершить меновую сделку таким образом, чтобы получаемые в обмен материальные блага представляли большую важность с точки зрения благополучия обменивающего субъекта, чем материальные блага, отдаваемые в обмен, или, – так как значение материальных благ для человеческого благополучия выражается в субъективной ценности их, – чтобы получаемые в обмен материальные блата обладали более значительной субъективной ценностью, нежели отдаваемые в обмен. Если А имеет лошадь и если в обмен на нее дают 10 ведер вина, то он может совершить и совершит подобную меновую сделку лишь в том случае, когда предлагаемые ему за лошадь 10 ведер вина представляют для него субъективную ценность более высокую, нежели его лошадь. Но само собой разумеется, что и другой участник меновой сделки рассуждает таким же образом. Он со своей стороны тоже не хочет терять свои 10 ведер вина, получая за них такую вещь, которая представляет для него меньшую ценность, нежели 10 ведер вина. Стало быть, он согласится променять свои 10 ведер вина на лошадь только в таком случае, когда 10 ведер вина представляют для него меньшую субъективную ценность по сравнению с лошадью.

Отсюда мы выводим очень важное правило. Обмен оказывается экономически возможным только между такими двумя лицами, которые определяют ценность предлагаемой для обмена и получаемой в обмен вещи неодинаковым, даже противоположным образом. Покупающий должен оценивать покупаемую вещь выше, а продающий – ниже той вещи, в которой выражается цена первой, и притом их интерес по отношению к меновой сделке, а также и получаемая ими выгода от меновой сделки тем выше, чем значительнее разница между их оценками одних и тех же материальных благ; при уменьшении этой разницы выгода от обмена уменьшается; если, наконец, разница эта понижается до нуля, если ценность каждой из предлагаемых для обмена вещей определяется той и другой стороной одинаково, то меновая сделка становится экономически невозможной104.

Очень часто утверждали (и столь же часто оспаривали), что при справедливом обмене ценность обоих обмениваемых количеств материальных благ должна быть одинакова, что эти количества должны являться "эквивалентами". Я слишком отвлекся бы от своей непосредственной задачи, если бы вздумал проследить во всех подробностях этот спор, который я считаю одним из самых нерациональных и бесплодных105. Поэтому я ограничусь лишь следующим замечанием: если брать слово "ценность" в субъективном смысле, то окажется, что эквивалентности между даваемыми и получаемыми в обмен материальными благами не только не должно, но прямо и не может даже быть. Мы не совершаем меновой сделки, когда обмен не приносит нам выгоды, а обмен выгоды нам не приносит, когда вещь, получаемая нами в обмен, имеет в наших глазах совершенно такую же субъективную ценность, что и вещь, отдаваемая нами в обмен.

Что противоположные определения ценности одних и тех же материальных благ могут вообще встречаться, – это после всего сказанного нами относительно субъективной ценности в первой части настоящей работы понятно без дальнейших объяснений106. Но при современной организации производства, основывающейся на разделении труда, противоположные оценки одних и тех же материальных благ не только могут, но и должны встречаться очень часто в нашей хозяйственной жизни. Каждый производитель производит лишь некоторые продукты, но производит их зато в количестве, превышающем его собственные потребности в них. При подобных обстоятельствах у него оказывается прежде всего избыток своих собственных продуктов и недостаток во всех остальных, необходимых для него. Поэтому каждый производитель будет придавать своему собственному продукту незначительную, а чужим продуктам – относительно высокую субъективную ценность. Производители же этих последних, как раз наоборот, высокую субъективную ценность будут придавать его продукту, которого им недостает, а низкую – своим собственным продуктам, которых у них больше, чем им нужно. Таким образом создается в самых широких размерах такое отношение между противоположными определениями ценности, которое благоприятствует заключению меновых сделок между различными производителями.

Разовьем теперь еще другую мысль, содержащуюся в том, что мы сказали сейчас. Мы видели, что для хозяина, преследующего свои выгоды, обмен экономически возможен лишь в том случае, когда приобретаемая вещь оценивается им выше вещи, принадлежащей ему самому. А такое отношение может, очевидно, установиться тем легче, чем ниже оценивает человек свой собственный товар и чем выше оценивает он чужие товары, в которых выражается ценность его товара. Экономическая возможность обмена для хозяина, определяющего субъективную ценность своей лошади в 50 флоринов, а одного ведра вина – в 10 флоринов, несравненно шире, нежели для другого хозяина который оценивает свою лошадь в 100 флоринов, а ведро чужого вина – только в 5 флоринов, или, как мы будем впредь выражаться для краткости, обменоспособность (Tauschfahigkeit) первого гораздо выше обменоспособности последнего. Первый, очевидно, еще может согласиться на заключение меновой сделки, когда ему предложат за его лошадь лишь 6 ведер вина, между тем как последний должен будет уже отказаться от заключения меновой сделки, когда ему не предложат по крайней мере несколько больше 20 ведер вина. Если третий хозяин оценивает свою лошадь только в 40 флоринов, а ведро сухого вина – в 15 флоринов, то он может заключать меновую сделку, очевидно, даже в том случае, когда цена лошади понизится до 3 ведер вина. Таким образом, вообще говоря, наивысшей обменоспособностью обладает тот из участников обмена, который оценивает свою собственную вещь всего ниже по отношению к другим обмениваемым вещам, или, что то же самое, который оценивает нужную вещь всего выше по отношению к предлагаемой за нее собственной вещи107.

Ознакомившись в достаточной степени со значением и содержанием нашего основного мотива, мы можем перейти к нашей непосредственной задаче, а именно к объяснению тех законосообразных влияний, которые оказывает действие этого основного мотива на образование цен. При этом я считаю наиболее целесообразным воспользоваться методом исследования, к которому уже прибегали некоторые выдающиеся экономисты, а именно сперва показать на нескольких типических примерах, как устанавливаются и должны устанавливаться цены при определенных условиях, а затем в каждом примере отделить случайное от общего типического и последнее формулировать в виде законов108.

Я начну с анализа простейшего типического случая – с образования цен при изолированном обмене между двумя лицами.

А. Образование цен при изолированном обмене

Крестьянину А нужна лошадь. При наличных обстоятельствах эта потребность оказывается у него до такой степени настоятельной, что обладанию лошадью он придает такую же точно ценность, как и обладанию 300 флоринами. Он отправляется к своему соседу В, у которого есть лошадь (для продажи). Если бы В находился в таком положении, что лошадь представляла бы для него такую же ценность, как и для А, т. е. ценность, равную 300 флоринам, то, как мы уже знаем, между нашими крестьянами не могло бы состояться меновой сделки Но предположим, что В оценивает лошадь значительно ниже, чем А, например, только в 100 флоринов. Что же произойдет тогда?

Прежде всего очевидно, что в данном случае меновая сделка вообще может состояться. При предлагаемых нами условиях благодаря совершению меновой сделки каждый из контрагентов получит значительную выгоду. Если, например, цена лошади устанавливается в 200 флоринов, то А, для которого необходимая ему лошадь представляет ценность в 300 флоринов выигрывает ценность, равную 100 флоринам, такую же ценность выигрывает и В, получающий теперь 200 флоринов за такую вещь, которая представляла для него лишь ценность в 100 флоринов. Поэтому в силу правила "лучше обменять с меньшей выгодой, нежели совсем не обменивать" они согласятся на совершение меновой сделки по выгодной для них обоих цене. Как же высока будет эта цена?

На этот счет с уверенностью можно сказать следующее – цена лошади во всяком случае должна быть ниже 300 флоринов иначе А не получил бы от обмена никакой хозяйственной выгоды, и, следовательно, у него не было бы и побуждений совершать меновую сделку. В то же время цена лошади во всяком случае должна быть выше 100 флоринов, иначе меновая сделка оказалась бы убыточной или бесполезной для В. Но на какой именно точке между 100 и 300 флоринами установится цена лошади, – этого нельзя определить заранее с точностью. С экономической точки зрения можно допустить всякую среднюю цену, лежащую между 100 и 300 флоринами: как в 101 флорин, так и в 299 флоринов. Тут открывается широкий простор для изворотливости контрагентов. Смотря по тому, который из них – покупатель или же продавец – выкажет при ведении переговоров больше ловкости, хитрости, настойчивости, умения убеждать и т. д., цена лошади установится ближе к 101 или ближе к 299 флоринам. Если и покупатель, и продавец обнаруживают одинаковое умение торговаться, то и цена лошади установится приблизительно на одинаковом расстоянии от обеих крайних точек, т. е. будет равняться приблизительно 200 флоринам.

Отсюда мы выводим следующее правило: при изолированном обмене между двумя лицами цена устанавливается в пределах между субъективной оценкой товара со стороны покупателя как максимумом и оценкой товара со стороны продавца как минимумом.

В. Образование цен при одностороннем соперничестве между покупателями

Видоизменим наш пример применительно к требованиям нового типического случая. Предположим, что покупатель А1 встречает у владельца лошади В другого покупателя-конкурента А2, который пришел к В тоже с целью купить предназначенную для продажи лошадь. При этом А2 сообразно с особенностями своего личного положения придает обладанию лошадью такую же ценность, как и обладанию 200 флоринов. Посмотрим, что произойдет теперь.

Каждый из двух конкурентов желает приобрести лошадь, принадлежащую В, но, разумеется, купить ее может только кто-нибудь один из них. Этим одним хочет быть и тот, и другой покупатель. Поэтому каждый из них будет стараться побудить В продать лошадь именно ему, а не его конкуренту. Чтобы достичь своей цели, он предлагает за лошадь более высокую цену, нежели его конкурент. Начинается борьба между двумя покупателями: оба наперебой друг перед другом повышают цену. Как долго будет продолжаться это соперничество? Оно будет продолжаться до тех пор, пока предлагаемая за лошадь цена, постепенно поднимаясь, не достигнет высоты, соответствующей той субъективной ценности, какую придает лошади покупатель, обладающий наименьшей обменоспособностью, в данном случае – А2. В самом деле, пока еще цена не достигнет 200 флоринов, до тех пор А2, руководствуясь правилом "лучше обменять с меньшей выгодой, нежели совсем не обменивать", будет стараться победить своего конкурента посредством повышения предлагаемой за лошадь цены, а А1, руководствуясь тем же самым правилом, со своей стороны тоже будет предлагать все более и более высокую цену, чтобы побить А2. Но А2 не может пойти дальше предельной цифры в 200 флоринов, если не захочет купить лошадь в убыток себе. Тут забота о собственной выгоде побуждает его "лучше уж совсем не обменивать, чем обменивать с убытком для себя", и вот он уступает после своему конкуренту А1.

Однако ж это отнюдь еще не значит, что А1 купит лошадь именно за 200 флоринов. Очень может быть, что В, зная, до какой степени настоятельно необходима лошадь для А1, не удовлетворится и 200 флоринами и благодаря своей настойчивости и умению торговаться заставит А1 дать за лошадь цену в 240, в 280, даже, пожалуй, в 299 флоринов. Несомненно только одно: цена лошади не может подняться выше 300 флоринов (субъективная оценка лошади покупателем А1), но она не может упасть и ниже 200 флоринов (оценка лошади побежденным конкурентом А2).

Предположим теперь, что, кроме А1 и А2, являются три новых покупателя А3, А4, А5, которые, сообразуясь каждый со своим личным положением, оценивают обладание лошадью в 220, в 250 и в 280 флоринов. В таком случае нетрудно показать, что в борьбе, которая начнется между пятью конкурентами, А3 не пойдет в предложении цены дальше 220 флоринов, А4 – дальше 250 флоринов и А5 – дальше 280 флоринов; конкурент А1, обладающий наибольшей обменоспособностью, опять останется победителем, и цена, на которую будет куплена лошадь, установится между 300 флоринами как максимумом (субъективная оценка лошади покупателем А1) и 280 флоринами как минимум (оценка лошади наиболее сильным из побитых конкурентов, а именно А5).

Результаты нашего анализа могут быть выражены в следующем общем положении: при одностороннем соперничестве между покупателями продаваемую вещь покупает наиболее сильный конкурент, т. е. тот, который оценивает вещь по отношению к предлагаемому в обмен товару всего выше, а цена движется между оценкой вещи купившим ее конкурентом как максимумом и оценкой ее самым сильным из остальных побитых конкурентов как минимумом, причем сохраняет свое значение и другой, второстепенный минимум цены, заключающийся в оценке продаваемой вещи самим продавцом. Если мы сравним это положение с предыдущим, приведенным под буквой А, то окажется, что конкуренция между покупателями имеет своим последствием сужение границ, в которых устанавливается цена, и притом сужение по направлению снизу вверх. Когда меновая сделка заключалась лишь между двумя лицами А и В, границами для установления цены служили 100 флоринов и 300 флоринов; благодаря появлению конкурентов низший предел поднялся со 100 до 280 флоринов.

С. Образование цен при одностороннем соперничестве между продавцами

Этот случай представляет полную аналогию с предшествующим. Совершенно аналогичные тенденции приводят и к совершенно аналогичным последствиям, только общий результат получается диаметрально противоположным. Этот случай мы можем описать в самых общих чертах.

Предположим, что А является единственным покупателем лошади, что ему предлагают своих лошадей пять конкурирующих между собой продавцов В1, В2, В3, В4 и В5 и что все пять лошадей совершенно одинакового качества. При этом продавцы оценивают сами своих лошадей следующим образом: В1 – в 100 флоринов, В2 – в 120, В3 – в 150, В4 – в 200, В5 – в 250 флоринов. Каждый из пяти продавцов хочет сам воспользоваться представившимся случаем продать, победив своих конкурентов. Средством к достижению этой цели является понижение цены. Но так как никто из продавцов не захочет продавать свою лошадь по цене меньшей, нежели та субъективная ценность, какую он сам ей придает, то В5 в понижении цены не пойдет дальше 250 флоринов, В4 – дальше 200, В3 – дальше 150 флоринов; затем еще будут соперничать некоторое время В2 и В1, но в конце концов В2 остановится на 120 флоринах, и поле битвы останется всецело за В1. Цена, за которую уступит свою лошадь В1, непременно должна быть выше 100 флоринов, иначе бы продавец не получил выгоды от меновой сделки и потому у него не было бы побуждений заключать ее; но вместе с тем цена не может быть ни в каком случае и выше 120 флоринов, иначе В2 еще имел бы возможность соперничать с В1.

Итак, при одностороннем соперничестве между продавцами совершить меновую сделку удается самому сильному конкуренту, т. е. тому, обменоспособность которого всех выше, и который поэтому оценивает свою (собственную) вещь по отношению к (чужой) вещи, предлагаемой в обмен, всего ниже, а границы, в пределах которых может устанавливаться цена. определяются оценкой вещи последним продавцом, самым сильным из всех, в качестве минимума и оценкой ее самым сильным из побежденных конкурентов в качестве максимума109. Сравнивая данный случай с первым (изолированный обмен между двумя лицами), мы видим, что благодаря конкуренции между продавцами пределы, в которых устанавливается цена, сужаются, и притом по направлению сверху вниз: в первом случае этими пределами являются 100 и 300 флоринов, в третьем – 100 и 120 флоринов.

D. Образование цен при обоюдном соперничестве

Случай обоюдного соперничества при обмене встречается всего чаще в нашей хозяйственной жизни, и вместе с тем он имеет наиболее важное значение для выяснения закона цен. Поэтому мы должны и рассмотреть его самым внимательным образом.

Типическое положение дел, предполагаемое четвертым случаем, изображено в следующей схеме. В этой схеме представлено десять покупателей, из которых каждый желает купить одну лошадь, и восемь продавцов, из которых каждый продает одну лошадь, и вместе с тем показана высота субъективной ценности, какую придает данной вещи каждый из участников обмена. Цифры, в которых выражаются субъективные оценки, неодинаковы, – это вполне соответствует действительности. В самом деле, ведь индивидуальные потребности и условия их удовлетворения отличаются таким разнообразием, что нелегко найти двух лиц, которые бы оценивали одну и ту же вещь совершенно одинаково (в субъективном смысле).

Покупатели

Продавцы

А1

оценивает
лошадь в

300

флоринов

В1

оценивает свою
лошадь в

100

флоринов

А2

- » –

280

- » –

В2

- » –

110

- » –

А3

- » –

260

- » –

В3

- » –

150

- » –

А4

- » –

240

- » –

В4

- » –

170

- » –

А5

- » –

220

- » –

В5

- » –

200

- » –

А6

- » –

210

- » –

В6

- » –

215

- » –

А7

- » –

200

- » –

В7

- » –

250

- » –

А8

- » –

180

- » –

В8

- » –

260

- » –

А9

- » –

170

- » –

 

- » –

 

- » –

А10

- » –

150

- » –

 

- » –

 

- » –

В дополнение к этой общей картине нужно еще прибавить, что все конкуренты являются одновременно на одном и том же рынке, что все приведенные для продажи лошади совершенно одинакового качества и что, наконец, участники обмена настолько хорошо знают положение дел на рынке, что имеют полную возможность преследовать свои эгоистические интересы110. Спрашивается: каким же образом будут устанавливаться цены при описанных условиях?

Покупателю А1, который сообразно со своим положением оценивает лошадь в 300 флоринов, был бы расчет купить лошадь даже за 290 флоринов и, без сомнения, каждый из восьми продавцов с удовольствием продал бы ему свою лошадь по такой выгодной цене. Но очевидно, что А1 поступил бы очень неблагоразумно, если бы поторопился дать за лошадь так дорого. Его интерес заключается не просто в том, чтобы вообще получить выгоду от меновой сделки, а в том, чтобы получить возможно большую выгоду. Ввиду этого, вместо того чтобы купить лошадь сейчас же по самой выгодной цене, которую он может дать в крайнем случае, он предпочтет сперва предложить такую же низкую цену, какую предлагают его менее сильные конкуренты, и станет повышать ее лишь тогда и лишь в такой мере, когда и в какой это будет оказываться для него необходимым, чтобы устоять в борьбе с соперниками.

Равным образом и продавец В1, который мог бы отдать свою лошадь с выгодой для себя даже за 110 флоринов и очень легко нашел бы за такую цену покупателя, будет до последней крайности воздерживаться от продажи лошади по такой крайней цене и на первых порах станет запрашивать такую же высокую цену, какую запрашивают остальные продавцы, его конкуренты. Таким образом, переговоры начнутся с предложения возможно более низких цен со стороны покупателей и с требования наиболее высоких цен со стороны продавцов. И покупатели, и продавцы будут вести себя вначале сдержанно111.

Предположим, что покупатели начинают с предложения цены в 130 флоринов. Ясно прежде всего, что, исключая случаи грубой ошибки в суждениях о положении дела на рынке, по этой цене меновая сделка еще не может быть совершена. Действительно, ведь за 130 флоринов согласились бы купить лошадей все десять покупателей, из которых каждый оценивает лошадь выше 130 флоринов, между тем как хозяйственный расчет позволил бы продать по такой низкой цене только двух лошадей, а именно принадлежащих В1 и В2. Очевидно, что не воспользоваться конкуренцией между покупателями для повышения цены было бы со стороны В1 и В2 в такой же степени неблагоразумно, как неблагоразумно было бы со стороны самих покупателей позволить двоим из них купить лошадей на самых выгодных условиях, не сделав попытки путем предложения цены, несколько более высокой, но для них все-таки еще выгодной, побить более слабых конкурентов. Поэтому, – совершенно так же, как и во втором случае, рассмотренном нами под буквою В, – конкуренция между покупателями, явившимися в слишком большом числе по сравнению с продавцами, должна будет повести к устранению некоторых из конкурентов с рынка. Спрашивается: как же долго может продолжаться соперничество между покупателями в повышении цены?

До 150 флоринов могут дать за лошадь все десять покупателей. При дальнейшем повышении цены наименее сильные конкуренты должны отступиться от покупки один за другим. При цене в 150 флоринов вынужден отступиться А10, при цене в 170 флоринов – А9, при цене в 180 флоринов – А8, при цене в 200 флоринов – А7. Но вместе с возвышением предлагаемой цены должно увеличиваться, с другой стороны, число тех продавцов, для которых становится экономически возможным участие в обмене. Когда цена поднимается до 150 флоринов, начинает думать серьезно о продаже лошади продавец В3, при цене в 100 флоринов приобретает надежду продать лошадь с выгодой продавец В4, при цене в 200 флоринов – продавец В5. Таким образом все более и более сглаживается столь сильное вначале несоответствие между числом лиц, желающих и имеющих возможность купить лошадь, и числом лиц, могущих продать лошадей.

При цене в 130 флоринов предъявляли серьезный спрос на лошадей десять человек, а с выгодой можно было продать только двух лошадей; напротив, при цене в 200 флоринов и выше действительный спрос существует уже только на шесть лошадей, а с выгодой могут быть проданы пять лошадей; первоначально число активных покупателей было больше числа активных продавцов на восемь, теперь эта разница уменьшилась до единицы. Но все-таки пока действительный спрос вообще продолжает быть выше предложения и пока участники обмена ясно сознают это, конкуренция окончиться не может, так как при подобных обстоятельствах, с одной стороны, продавцы еще имеют возможность и желание воспользоваться превышением спроса над предложением и конкуренцией между покупателями для дальнейшего увеличения цены, а с другой стороны, и покупатели, побуждаемые противоположностью их интересов, не могут отказаться от желания побить друг друга посредством дальнейшего повышения цены. В самом деле, покупатель А6 обнаружил бы очень плохое понимание своих собственных интересов, если бы стал спокойно смотреть, как пять его соперников покупают пять наиболее дешевых лошадей, лишая его тем всякой возможности приобрести лошадь, а следовательно, и получить выгоду от обмена112. Но в то же время ни один из его соперников не потерпит, чтобы А6 купил одну из пяти лошадей, на которых существует такой сильный спрос, так как если А6 купит одну из этих пяти лошадей, то покупатель, отказавшийся от покупки лошади в пользу А6, хотя вообще и будет еще иметь возможность купить нужную ему лошадь, но уже только на условиях, менее благоприятных, выставляемых наиболее требовательными и сдержанными продавцами В6, В7 и В8, и притом лишь по цене, превышающей по крайней мере ту субъективную оценку, какую дает своей лошади продавец В6, т. е. по цене выше 216 флоринов. Таким образом, забота о собственной выгоде побуждает всех конкурирующих между собой покупателей продолжать наперебой друг перед другом повышать цену и после того, как она достигнет 200 флоринов.

Наконец, положение дел изменяется, когда цена, постепенно поднимаясь, достигает уровня в 210 флоринов. Теперь уже и А6 поставлен в необходимость отказаться от покупки лошади; после этого спрос и предложение уравниваются: при пяти продавцах остаются уже пять лиц, желающих купить лошадь. Так как они все могут быть удовлетворены одновременно, то у них нет никаких побуждений теснить друг друга дальнейшим повышением цены; напротив, их интересы по отношению к продавцам оказываются теперь солидарными: все они одинаково стремятся купить лошадей по возможно более низким ценам. Поэтому соперничество между покупателями, препятствовавшее ранее заключению меновой сделки, прекращается теперь, и сделка может быть заключена по 210 флоринам.

Однако это еще не значит, что она должна непременно состояться на таких условиях. Легко может случиться, что продавцы окажутся неуступчивыми и отвергнут даже предложение 210 флоринов за лошадь в надежде получить еще более высокую цену. Что же произойдет в подобном случае? Прежде всего покупатели, чтобы не возвращаться домой с пустыми руками, станут опять надбавлять цену. Но долго продолжаться это соперничество уже не может. Если бы требование продавцов превысило 220 флоринов, то был бы принужден отказаться от покупки и покупатель А5, и тогда при пяти продавцах осталось бы только уже четверо покупателей. Следовательно, одному из продавцов не удалось бы продать свою лошадь; а так как никто из них не захочет отказаться от продажи, то, – по тем же самым мотивам, которые ранее, когда спрос был выше предложения, побуждали покупателей наперебой повышать цену, – все продавцы начнут наперебой друг перед другом понижать цену до тех пор, пока и пятый владелец лошади не найдет себе покупателя, что может произойти при цене ниже 220 флоринов113.

Впрочем, в рассматриваемом нами конкретном случае окончательная цена должна установиться даже на более низком уровне. В самом деле, пока цена еще не успела упасть ниже 215 флоринов, явился бы шестой конкурент-продавец в лице В6. Благодаря его появлению продавцов стало бы больше, чем покупателей (шесть против пяти), и, следовательно, владельцы лошадей поставлены были бы в необходимость наперебой друг перед другом сбавлять цену, чтобы сохранить за собой положение на рынке. Лишь в этой-то борьбе должен погибнуть слабейший из конкурентов. Такого рода участь постигает В6 в тот момент, когда требования соперничающих между собой продавцов упадут ниже 215 флоринов. Этим путем будет создано количественное равновесие между обеими сторонами – продающей и покупающей; затем этим путем будет найден и тот уровень цены, при котором только и может прекратиться борьба. Таким образом, границы, внутри которых должна установиться цена в рассматриваемом нами случае, при разумно-эгоистическом способе действия конкурентов и при знакомстве их с истинным положением дел на рынке лежат между 210 и 215 флоринами. Только в этих границах и может создаться благоприятное для заключения меновой сделки отношение, когда все лица, сохраняющие возможность участвовать в обмене, получают выгоду от заключения сделки, а все лица, не получающие выгоды, т.е. потерпевшие поражение конкуренты, не имеют уже силы оказывать вредное влияние на ход дел своих более сильных соперников114.

Постараемся теперь сделать из этих длинных разъяснений общие выводы в приложении к нашей теории ценности. На основании сказанного выше мы можем дать ясные и точные ответы на четыре вопроса. Два из них относятся к участкам обмена, два других – к цене, по которой совершается меновая сделка.

Первый вопрос: кому из конкурирующих между собой участников обмена действительно удастся совершить меновую сделку? На этот вопрос наш пример дает вполне точный ответ: совершить меновую сделку, т.е. купить или продать, действительно удастся с той и с другой стороны конкурентам, обладающим наивысшей обменоспособностью, а именно тем из покупателей, которые оценивают товар всего выше (А1 – А5), и тем из продавцов, которые оценивают товар всего ниже (В1 – В5).

Второй вопрос: какое количество конкурентов с той и с другой стороны действительно участвует в совершении меновой сделки? Разрешение этого вопроса важно в том отношении, что от него зависит, как увидим несколько ниже, ясность формулировки законов цены. Обратимся прежде всего к нашему примеру.

Меновую сделку совершают пять пар – по пять человек с той и с другой стороны. Всматриваясь в дело ближе, мы находим, что это те пары, из которых в каждой, взятой в отдельности, осуществлены экономические условия обмена, т.е. каждый контрагент оценивает получаемую вещь выше отдаваемой. Напротив, устраняются с рынка все те пары, в которых экономические условия обмена не осуществлены. Увеличивая число примеров и анализируя тот пример, который привел к этому результату, мы легко можем убедиться, что это не простая случайность, а обусловливающееся внутренней необходимостью правило115. Но вместе с тем мы убедимся и в том, что пар можно насчитать лишь столько, сколько их окажется, если мы будем располагать участников обмена с той и с другой стороны попарно по степени их обменоспособности, т.е. двух самых сильных конкурентов из числа покупателей и из числа продавцов отнесем к первой паре, двух следующих – ко второй паре и т. д.116 Поэтому общий закон мы можем формулировать следующим образом: в меновую сделку фактически вступает с той и с другой стороны столько лиц, сколько получается пар, если разместить попарно желающих купить и продать по степени их обменоспособности в нисходящем порядке, – пар, из которых в каждой покупатель оценивает товар по отношению отдаваемой в обмен на него вещи выше, нежели продавец.

Третий и четвертый вопросы касаются непосредственно цены.

Прежде всего нужно установить, в-третьих, что все одновременно совершаемые под давлением конкуренции меновые сделки заключаются по приблизительно одинаковым ценам. В нашем примере все пять пар заключают меновую сделку по цене, колеблющейся между 210 и 215 флоринами.

Самым важным вопросом является четвертый: как высоко устанавливается эта приблизительно одинаковая "рыночная цена"? Она никоим образом не может быть выше субъективной ценности лошади со стороны А5 и никоим образом ниже оценки лошади со стороны В5, иначе для создания равновесия недоставало бы в первом случае пятого покупателя, во втором – пятого продавца. Но вместе с тем цена не может никоим образом быть выше оценки В6 и никоим образом ниже оценки А6, иначе в первом случае против пяти покупающих выступил бы шестой продавец, а во втором – против пяти продающих шестой покупатель, равновесие точно так же было бы нарушено, и соперничество в повышении и понижении цены стало бы продолжаться до тех пор, пока цена не вышла бы в указанные выше границы.

Давая этому выводу общую формулировку, получим следующее положение: при обоюдном соперничестве границы, внутри которых устанавливается рыночная цена, определяются сверху оценками последнего из фактически вступающих в меновую сделку покупателей и наиболее сильного по своей обменоспособности из устраненных конкуренцией с рынка продавцов, а снизу – оценками наименее сильного по обменоспособности из фактически заключающих меновую сделку продавцов и наиболее сильного по обменоспособности из не имеющих возможности вступить в меновую сделку покупателей. Установление двойных границ нужно понимать в том смысле, что решающее значение принадлежит каждый раз границам более тесным117. Если, наконец, в приведенной формуле мы заменим длинные и подробные определения коротким и ясным выражением "предельная пара", то получим следующую простейшую формулу закона цен: высота рыночной цены ограничивается и определяется высотой субъективных оценок товара двумя предельными парами.

Отсюда мы можем сделать целый ряд выводов, уясняющих ту общую точку зрения, с которой мы рассматриваем процесс образования цен118.

Прежде всего бросается в глаза сходство между образованием цены и образованием субъективной ценности. Как субъективная ценность вещи независимо от более важных способов употребления, какое могут найти себе отдельные экземпляры запаса материальных благ данного рода, представляет собой предельную ценность, определяющуюся последней, предельной пользой, с которой позволяет мириться хозяйственный расчет, – совершенно так же всякая рыночная цена представляет собой предельную цену, определяющуюся хозяйственным положением тех пар контрагентов, которые стоят на границе "возможности обмена" (Tauschen – Konnen). Нетрудно убедиться, что сходство – это не простая игра случая, а, напротив, результат действия однородных внутренних причин. При определении субъективной ценности мы видели, что принцип хозяйственной выгоды требует, чтобы с помощью наличного запаса материальных благ удовлетворялись сперва важнейшие потребности, потом потребности все менее и менее важные и чтобы последней удовлетворялась некоторая предельная потребность – потребность, представляющая предельную пользу. При определении цены мы видим, что принцип хозяйственной выгоды требует, чтобы меновую сделку заключали сперва наиболее сильные по своей обменоспособности пары контрагентов, потом пары все менее и менее сильные и чтобы последней вступала в меновую сделку опять-таки некоторая предельная пара. Там мы видели, что удовлетворение всех потребностей, превышающих по своей важности последнюю, предельную потребность, оказывается обеспеченным и без наличия оцениваемого экземпляра материальных благ соответствующего рода и что от наличия оцениваемого экземпляра зависит лишь получение именно последней, предельной пользы. Здесь мы видим, что все пары контрагентов, превосходящие по своей обменоспособности предельную пару, могли бы заключить меновую сделку и по более высоким или более низким ценам, и от того обстоятельства, что цена достигает в том или ином случае строго определенной – ни большей, ни меньшей – выгоды, зависит судьба именно последней предельной пары контрагентов. Наконец, ценность вещи определяется важностью последней, предельной потребности, которая может удовлетворяться при помощи ее в силу существующей между ними зависимости; точно так же цена товара определяется хозяйственным положением последней, предельной пары контрагентов опять-таки в силу существующей между ними зависимости.

В связи с этим мне хотелось бы обратить внимание читателя на один очень интересный факт, который в глазах сведущего теоретика, надеюсь, послужит вместе с тем немаловажным свидетельством в пользу нашей теории. Дело в том, что та точка зрения, с которой мы стараемся объяснить весь процесс образования ценности и цены, уже давно приобрела себе право гражданства в экономической литературе, и притом именно в приложении к разрешению проблем ценности и цены. Когда фон Тюнен учил (а вслед за ним и вся политическая экономия повторяла), что высота прибыли на капитал определяется производительностью именно "последней вложенной в производство части капитала", а высота рабочей платы – именно заработком "последнего занятого в предприятии рабочего", или когда еще гораздо раньше вопрос о том, какой из нескольких норм издержек производства определяется рыночная цена, разрешался именно в пользу "наивысших из необходимых для снабжения рынка товарами издержек производства", следовательно, в пользу "последних продавцов", то во всем этом нетрудно распознать лишь приложение к частному случаю того же самого общего принципа, на котором мы построили учение о предельной пользе и теорию образования цены. Только в прежнее время экономисты, высказывая подобные идеи, еще не сознавали того универсального значения, какое они имеют в действительности. Они полагали, что устанавливают лишь несколько частных правил второстепенной важности, тогда как на самом деле они напали на след господствующего, "руководящего мотива", который является типическим для всего механизма преследования хозяйственных интересов и потому оказывает определяющее влияние на весь процесс образования ценности и цены.

Однако ж отношения между ценой и субъективной ценностью не исчерпываются описанной аналогией, хотя она и весьма характерна. Еще важнее то обстоятельство, что цена от начала до конца является продуктом субъективных определений ценности. Мы видели, что вопрос о том, кто из желающих купить и продать вообще может рассчитывать на участие в ведении переговоров относительно меновой сделки, кто из них вообще обладает обменоспособностью, решается отношением между субъективной оценкой покупаемого товара и субъективной оценкой вещи, в которой выражается цена этого товара. От этого же самого отношения зависит и степень обменоспособности каждого участника обмена. Отношение между субъективными оценками получаемой и отдаваемой в обмен вещи с неумолимой строгостью предписывает каждому из участников обмена, до какого пункта он может идти в повышении или понижении цены, и вместе с тем указывает тот предел, где он вынужден бывает отказаться от дальнейшего участия в обмене. Этим отношением определяется, далее, кому из ряда контрагентов, обладающих наивысшей обменоспособностью, действительно удается заключить меновую сделку; от этого отношения зависит, кому из участников обмена достанется роль предельной пары, а следовательно, от него зависит, наконец, и высота той цены, по которой совершаются меновые сделки на рынке. Таким образом, действительно, в продолжении всего процесса образования цены, поскольку в основе его лежит действие чисто эгоистических мотивов, нет ни одной фазы, нет ни одной черты, которая не сводилась бы как к своей причине к размерам субъективных оценок вещи участниками обмена, и потому мы с полным правом можем назвать рыночную цену равнодействующей сталкивающихся на рынке субъективных оценок товара и той вещи, в которой выражается его цена.

Правда, это равнодействующая совсем особого рода. Высота цены представляет собой не просто среднюю всех обнаруживающихся на рынке субъективных оценок; нет, эти последние принимают в образовании цены-равнодействующей участие весьма неодинаковое. Некоторая часть их не оказывает решительно никакого влияния на цену: таковы именно оценки отказавшихся от меновой сделки контрагентов за исключением последней пары их, обладающей наиболее высокой обменоспособностью. Эти оценки могут быть совсем не представлены на рынке, могут быть представлены в удесятеренном количестве – результат от этого ни на волос не изменится. Будут присутствовать на рынке или же не будут побитые конкуренцией покупатели А7, А8, А9 и А10, фигурирующие в рассмотренном нами гипотетическом случае, будут ли входить в категорию побитых конкуренцией только они одни или же, кроме них, еще сто других покупателей, не имеющих возможности дать за лошадь более 200 флоринов – все равно цена-равнодействующая, как не трудно убедиться, будет колебаться между 210 и 215 флоринами. Присутствие побитых конкуренцией покупателей может увеличивать происходящую на рынке давку, но оно отнюдь не оказывает влияния на положение дел на рынке, которым определяется цена119.

Весьма своеобразную роль играет вторая группа, состоящая из оценок товаров со стороны всех действительно вступающих в меновую сделку групп контрагентов, за исключением последней. Роль эта заключается исключительно в том, что названные оценки взаимно связывают и нейтрализуют друг друга. Возьмем опять наш типический пример. Рассматривая, какое значение имеет для установления цены присутствие, например, покупателя А1, мы найдем, что им совершенно парализуется влияние одного члена противной стороны, например продавца В1, так что теперь установление цены происходит таким образом, как будто нет на рынке ни А1, ни В1 Точно так же нетрудно убедиться в том, что роль покупателей А2, А3 и А4 заключается лишь в нейтрализации влияния их противников – покупателей В2, В3 и В4: при их присутствии цена устанавливается между 210 и 215 флоринами, а если бы их совсем не было на рынке, то А5 и В5 совершили бы между собой меновую сделку точно так же по цене между 210 и 215 флоринами. При этом заслуживает особенного внимания тот факт, что сама высота субъективных оценок, относящихся к рассматриваемой группе, не играет тут никакой роли. Так, например, покупатель А1, оценивающий лошадь в 300 флоринов, вполне нейтрализовал бы продавца В1 и в том случае, если бы оценивал лошадь не в 300, а только в 250 или даже в 220 флоринов; с другой стороны, если бы А1 оценивал лошадь в 2000 или в 20000 флоринов, то и эта огромная оценка не оказала бы решительно никакого влияния на высоту цены – 2000 или 20 000 флоринов точно так же целиком ушли бы на нейтрализацию В1, как и 300 или 220 флоринов.

Впрочем, если оценки, относящиеся к рассматриваемой группе, и не оказывают никакого прямого влияния на образование цены-равнодействующей, то отсюда еще отнюдь не следует, что они не имеют решительно никакого значения. В самом деле, оценки, принадлежащие одной из обменивающихся сторон, – в нашем примере оценки покупателей А1, А2, А3 и А4, – нейтрализуя такое же число оценок противной стороны, – в нашем примере оценки продавцов В1, В2, В3 и В4, – играют двоякую роль: во-первых, они не допускают, чтобы в состав предельной пары, оказывающей непосредственное влияние на высоту цен, вошел вместо В5 более сильный продавец-конкурент; а во-вторых, они не допускают, чтобы самые сильные конкуренты-продавцы, даже не связанные, нейтрализовали в свою очередь тех покупателей, которые стоят к ним всего ближе по своей обменоспособности, и таким образом приводят к тому, что в предельную пару, от положения которой зависит высота цены, вместо А5 попадает более слабый член покупающей стороны120. Поэтому роль всех тех пар контрагентов, которые по своей обменоспособности превосходят предельную пару, мы всего точнее можем определить следующим образом: прямого влияния на образование цены-равнодействующей названные пары не оказывают совсем, косвенное же влияние оказывают в такой мере, в какой, нейтрализуя друг друга, они дают возможность занять место предельной пары какой-нибудь определенной другой паре контрагентов.

Наконец, непосредственное влияние на образование цены оказывает исключительно третья, и притом самая незначительная по своим размерам, группа, к которой относятся оценки, принадлежащие двум предельным парам контрагентов. Они, и только они одни, играют роль тех непосредственно действующих сил, равнодействующей которых является высота рыночной цены; все более слабые контрагенты устраняются с рынка, все более сильные контрагенты взаимно нейтрализуются друг другом. На первый взгляд может показаться, без сомнения, странным, что столь немногие и к тому же столь невидные лица имеют возможность решать судьбу всего рынка. Однако при более близком взгляде на дело мы найдем это явление вполне естественным. Действительно, раз все участники обмена должны заключать меновую сделку по одной и той же рыночной цене, то очевидно, что цена должна быть установлена таким образом, чтобы она была удобна для всех участников обмена; а так как всякая цена, удобная для контрагентов, обладающих наименьшей обменоспособностью, тем в большей степени будет удобна и для всех контрагентов, обладающих более высокой обменоспособностью, но не наоборот, то вполне естественно, что основой для определения высоты рыночной цены служит положение последней пары контрагентов, для которой оказывается еще удобной эта цена, или же положение первой из тех пар, для которых она оказывается уже неподходящей.

Отсюда мы можем сделать очень важный вывод, а именно: далеко не всякое изменение во взаимных отношениях между двумя обменивающимися сторонами, в отношениях между спросом и предложением приводит к изменению в рыночной цене; напротив, не оказывают никакого влияния на ход рыночных дел все те изменения, которыми не затрагивается положение предельных пар, служащее единственной основой для определения высоты рыночных цен. В частности: не имеет значения всякое сокращение или увеличение числа отказавшихся от заключения меновой сделки контрагентов; не имеет, далее, значения всякое увеличение или уменьшение интенсивности оценки товара этих лиц, если только соответствующее увеличение или уменьшение не настолько велико, чтобы благодаря ему побитые конкуренцией контрагенты могли снова принять участие в обмене; не имеет, наконец, значения всякое, хотя бы и одностороннее, увеличение или уменьшение интенсивности оценки товара со стороны контрагентов, фактически вступающих в меновую сделку, за исключением предельной пары, если только оно не ставит их в необходимость совершенно отказаться от заключения меновой сделки121. Напротив, действительное значение имеют, с одной стороны, изменение в оценке товара теми лицами, которые входят в состав предельных пар, с другой – одностороннее изменение в числе лиц, стоящих выше членов предельных пар по своей обменоспособности, так как это привело бы к нарушению равновесия, к вытеснению с рынка одного или нескольких конкурентов и, следовательно, к перемене состава предельных пар, положением которых непосредственно определяется высота рыночных цен.

Спрашивается теперь: в каком же отношении закон цены, выведенный нами для тех случаев, когда имеет место обоюдная конкуренция покупателей и продавцов, находится к другим трем формулам, которые мы вывели для более простых случаев изолированного обмена и одностороннего соперничества? Не имеем ли мы в лице их дело с соответствующим числом самостоятельных законов, так что явления цены управляются не менее как четырьмя различными законами? Нет, это не так. Напротив, последняя формула обнимает собой все предыдущие. Она представляет собой наиболее полное и законченное выражение той законосообразности, которая наблюдается и в рассмотренных ранее случаях, – только там благодаря упрощенности, так сказать урезанности, условий она проявляется в несколько сокращенной форме. Поскольку в более простых случаях совершенно недостает некоторых отдельных из тех органов, которые в полной формуле выступают в качестве определяющих цену факторов, постольку сокращается, естественно, и число границ, внутри которых движется цена. Но все те определяющие цену органы, которые вообще имеются налицо в простейших случаях, оказывают там совершенно такое же влияние, какое признается нами в главной формуле122.

Подведем теперь итоги. Из всех результатов, добытых нами в настоящей главе, самый важный заключается в следующем: все действующие при разумно-эгоистическом установлении цен влияния мы свели к субъективным оценкам товаров участниками обмена, к рациональному определению субъективных ценностей обмениваемых вещей. Эта основная идея служит центром, около которого вращается все остальное. Если принять ее, то придется признать и все детали нашего анализа; если отвергнуть ее, тогда и всякая деталь сама собой лишится своей доказательной силы. Ввиду этого, прежде чем перейти к исследованию других вопросов, я считаю и необходимым, и возможным прибавить еще несколько слов в защиту нашей основной идеи, – под опасением и даже с желанием сказать больше, чем требуется по существу дела для полного ее обоснования.

По моему глубокому убеждению, самый простой, самый естественный и, наконец, самый плодотворный взгляд на обмен и цену получается тогда, когда мы рассматриваем образование цены как образование равнодействующей существующих в обществе оценок. Это не сказка, это живая действительность. Прежде всего в процессе образования цен действуют настоящие силы – силы, конечно, не физические, а психические. Такого рода силами являются желания: желание получить товар со стороны покупающих, желание получить деньги за товар со стороны продающих. Интенсивность этой силы измеряется, естественно, величиной той пользы, которой ожидает человек от приобретения желаемой вещи, величиной той выгоды, какую представляет данная вещь с точки зрения его благополучия, следовательно (абсолютной) величиной той субъективной ценности, какую он придает этой вещи. Рынок же представляет собой такое место, где желание приобрести вещь, принадлежащую другому, может выразиться в общепризнанной, законной форме. Однако ж эти желания не могут проявиться с полной силою, каждое из них встречает на своем пути некоторую преграду. Такого рода преграда заключается в стремлении человека сохранить в своих руках принадлежащие ему материальные блага. Нельзя приобрести чужую вещь, не отдав за нее своей собственной вещи. Чем труднее решиться на отдачу другому своей собственной вещи, тем сильнее препятствие, на которое наталкивается желание получить чужую вещь. Сила этого препятствия, естественно, измеряется в свою очередь величиной того значения, какое представляет отдаваемая вещь с точки зрения благополучия отдающего субъекта, следовательно, величиной субъективной ценности этой вещи. Все остальное очень просто. У контрагентов, обладающих наименьшей обменоспособностью, препятствие сильнее желания, и оттого это последнее, будучи совершенно парализовано, не может проявиться наружу: названные контрагенты не вступают в меновую сделку и не имеют возможности оказать какое бы то ни было влияние на те условия, на которых заключают меновую сделку другие участники обмена. У контрагентов, обладающих более высокой обменоспособностью, желание приобрести чужую вещь сильнее привязанности к своей собственной вещи – сила больше препятствия; остается, следовательно, некоторый избыток силы, который и приводит к заключению меновой сделки. Этот избыток, оказывающийся всего больше у наиболее сильных по своей обменоспособности контрагентов, сам по себе мог бы оказывать на установление цены влияние, соответствующее своей величине. Но так как правильно понимаемый интерес более сильных контрагентов заключается не в том, чтобы давать за товар столько, сколько они могут дать в крайнем случае, а в том, чтобы давать за товар как раз столько, сколько они вынуждены дать, чтобы путем вытеснения лишних контрагентов обеспечить за собой место в ряду контрагентов, действительно вступающих в меновую сделку, то они сознательно не пускают в ход всей своей более высокой меновой силы – нет, в своих действиях они не идут дальше того, что может и вынужден делать последний из них, чтобы одержать верх над своим более слабым соперником. Стало быть, дело само собой устраивается таким образом, что основой для определения цены начинает служить положение последнего из победивших конкурентов и первого из конкурентов побежденных, или, как мы выразились раньше, субъективные оценки вещи предельными парами.

Ортодоксальная политическая экономия уже несколько столетий учит, что цена всех материальных благ определяется отношением между предложением и спросом. Ни то, ни другое из этих названий не встречается в нашей формулировке закона цен. Что это значит? Быть может, я придумал только новые слова для обозначения той же самой вещи? Или же, напротив, наш закон не только выражается в новых терминах, но и содержание имеет совершенно новое?

Сознаю, что я обязан ответить на вполне основательные и естественные вопросы. Я и дам на них ясный и точный ответ ниже, в особой главе. Но предварительно необходимо сделать некоторые пояснения к нашей общей формуле закона цен. Ортодоксальная политическая экономия не могла ограничиться простым заявлением, что цена определяется отношением предложения и спроса, она постоянно чувствовала необходимость исследовать более глубокие факторы, лежащие в основе предложения и спроса. Точно так же и мы не можем остановиться на голой формуле, гласящей, что цена определяется перекрещивающимися между собой оценками товара со стороны предельных пар, – мы должны точнее выяснить те факторы, от которых зависит, будет ли эта точка пересечения оценок, – а вместе с ней и цена, – лежать на низком или же на высоком уровне. Анализом этих факторов мы и займемся в следующей четвертой главе, исследованию же вопроса об отношении нашего закона цен к закону предложения и спроса будет посвящена пятая глава.

4. Более подробный анализ факторов, которыми определяется высота цены

В предыдущей главе мы показали, что высота цены определяется высотой оценок товара предельными парами. Теперь нам предстоит разрешить вопрос: какими же условиями определяется высота оценок товара предельными парами?

На первый взгляд этот вопрос разрешается очень просто. В самом деле, ведь ясно, что на положение предельных пар должны оказывать решающее влияние, с одной стороны, число, а с другой – сила желаний или высота оценок, существующих среди покупателей и продавцов. Мы хотим этим сказать вот что: оценка товара предельными парами будет высока, когда в среде покупателей обнаруживаются очень высокие оценки в сравнительно небольшом числе, а в среде продавцов – низкие оценки в сравнительно небольшом числе, ибо в таком случае незначительное количество низких оценок товара продавцами нейтрализуется некоторой частью гораздо большего количества высоких оценок, принадлежащих покупателям: а так как после этого на стороне покупателей все еще остаются члены с высокими цифрами оценок, а на стороне продавцов – только уже члены с высокими цифрами оценок, то с той и с другой стороны и предельную пару входят лица с высокими цифрами оценок. По совершенно аналогичным причинам оценка товара предельными парами будет, напротив, низкая, когда на стороне покупателей оказывается относительно небольшое число высоких оценочных цифр, а на стороне продавцов – относительно большое число очень низких оценочных цифр.

Таковы соображения, которые, хотя и под несколько иным ярлыком, излагались бесчисленное множество раз во всех теориях цен и даже иллюстрировались при помощи тщательно составленных графических изображений. Ввиду этого нам нет надобности останавливаться на них дольше.

Если эту комбинацию причин, которая, как разъяснено выше, оказывает определяющее влияние на высоту оценок товара предельными парами, мы разложим на составляющие ее элементы, то получим прежде всего четыре фактора образования цен:

1) число желаний, имеющих в виду данный товар;

2) высота оценок товара покупателями;

3) количество товара, предназначенное для продажи;

4) высота оценок, принадлежащих продавцам.

Но тут выступает на сцену во всей своей силе одно обстоятельство, о котором я хотя упоминал вскользь уже неоднократно в предыдущем изложении, но в разъяснение которого до сих пор не пускался, так как в этом не было пока надобности. Дело в том, что наши оценочные цифры являются еще отнюдь не простыми величинами. Они совсем не представляют собой простых данных об абсолютной величине субъективной ценности, какую имеет товар в глазах оценивающих субъектов, – нет, в них нужно видеть лишь относительные числа, полученные путем сравнения двух различных оценок, а именно: оценки самого товара и оценки той вещи, в которой выражается его цена.

Когда, анализируя наши схематические примеры, мы утверждали, что, например, покупатель А оценивает лошадь в 200 гульденов, то этим мы еще ровно ничего не говорили и отсюда еще ровно ничего не узнавали относительно того, какое абсолютное значение имеет обладание лошадью для благополучия А, – нет, мы просто лишь указывали этим на то отношение, в каком ценность лошади находится к ценности денег; смысл наших слов был такой: А оценивает лошадь в 200 раз выше одного гульдена. Поэтому если мы хотим выяснить элементарные факторы образования цены, – а в этом именно и заключается наша теперешняя задача, – то мы должны на. место комбинированных величин, какими оказываются наши цифры оценок, поставить те элементы, из которых они комбинируются. Такого рода элементов два: во-первых, абсолютная величина субъективной ценности, которую имеет товар в глазах оценивающего лица, и, во-вторых, абсолютная величина субъективной ценности, которую имеет в глазах оценивающего лица денежная единица (единица вещи, в которой выражается цена товара). При этом комбинированное их действие, очевидно, таково, что цифра оценки будет тем больше, чем выше абсолютная ценность товара в глазах оценивающего и чем ниже в его глазах абсолютная ценность той вещи, в которой выражается цена товара, и наоборот.

Отсюда вытекает несколько выводов, которые имеют слишком важное значение для того, чтобы о них можно было не упомянуть здесь. Очевидно, что высокая цифра оценки может быть в одинаковой степени и результатом особенно высокой оценки товара, и результатом очень низкой оценки денег. Оценочная цифра 200 гульденов, например, получится как в том случае, когда известное лицо оценивает лошадь в 2000 и при этом один гульден в 10 единиц какой-нибудь идеальной меры, так и в том случае, когда это лицо оценивает лошадь только в 20, а один гульден в то же время только в 1/10 такой единицы. Отсюда следует прежде всего, что наиболее сильные по своей обменоспособности покупатели, оценивающие товар всего выше, отнюдь не совпадают непременно с теми лицами, для которых товар, составляющий предмет их желаний, имеет наибольшее действительное значение с точки зрения благополучия, напротив, в состав их входят частью люди, которым товар в самом деле крайне необходим, частью же и такие лица, которые не чувствуют настоятельной нужды в товаре, но для которых зато и деньги не имеют большой ценности. Наоборот, ряды наиболее сильных по своей обменоспособности продавцов наполняются не только лицами, которые очень легко могли бы обойтись без продаваемого товара, но и такими лицами, для которых сам товар их представляет высокую ценность, но которым еще настоятельнее нужны деньги.

Перейдем теперь к другому выводу, не менее важному. Мы знаем уже, что при каждой экономически рациональной меновой сделке каждый из двух контрагентов должен получить выгоду, заключающуюся в разнице между субъективной ценностью отдаваемой вещи и более значительной ценностью вещи, получаемой в обмен. Само собой понятно, что выгода от обмена будет тем больше, чем выше указанная разница в ценности обмениваемых вещей. Но ничем не нарушаемый ход конкуренции приводит к тому, что из всех являющихся на рынок лиц действительно заключают меновую сделку как раз те, для которых вышеупомянутая разница оказывается наибольшей, а именно те покупатели, которые оценивают покупаемый товар всего выше по отношению к отдаваемым за него деньгам, и те продавцы, которые оценивают продаваемый товар всего ниже по сравнению с получаемой за него денежной суммой. Таким образом, по-видимому, рыночный механизм, управляемый эгоистическими стремлениями участников обмена, стихийно, сам собой, приводит к достижению наибольшей выгоды, какая только может быть получена при господствующих рыночных условиях, а следовательно, и к достижению наибольшей суммы хозяйственной пользы для всего общества. Существует, по-видимому, полная экономическая гармония между индивидуальными интересами участников обмена, вышедших победителями из борьбы со своими соперниками, и общими интересами всего общества. И действительно, эту мысль неоднократно высказывает Шеффле в своих остроумных и для своего времени весьма замечательных соображениях по вопросу об образовании цены из индивидуальных оценок: он доказывает, что "естественная меновая ценность", образующаяся на рынке "при нормальном ходе хозяйственной конкуренции", приводит предложение и спрос в "наиболее полезное" и "с общественной точки зрения самое плодотворное" равновесие и таким образом "дает наибольшую сумму чистой выгоды, какая только может быть получена обществом"123.

Однако ж при всей своей видимой основательности взгляд этот оказывается совершенно ошибочным. Он основывается на смешении высоких относительных с высокими абсолютными выгодами от обмена. Не подлежит ни малейшему сомнению, что под влиянием ничем не стесняемой конкуренции, управляющейся разумно-эгоистическими действиями участников обмена, приобретается наибольшее количество гульденов благодаря тому, что товар попадает в руки тех конкурентов, которые оценивают его на наибольшее число гульденов выше денежной суммы, представляющей его цену, которые, следовательно, извлекают из обмена наибольшую относительную, измеряемую деньгами, выгоду. Однако ж высокая относительная выгода от обмена может при известных обстоятельствах представлять собой очень скромный абсолютный выигрыш ценности – это бывает именно тогда, когда денежная единица, которой измеряется выгода от обмена, имеет в глазах данного лица низкую субъективную ценность. Поясним это на конкретном примере. Представим себе, что наш покупатель А1 – человек богатый, у которого всего вволю; он имеет дюжину лошадей, составляющих для него предмет роскоши, и хочет приобрести еще одну тринадцатую лошадь. Так как подобное желание касается потребности, от удовлетворения которой очень нетрудно отказаться, то естественно, что исполнение этого желания не имеет большого значения с точки зрения благополучия А1. Следовательно, тринадцатая лошадь будет представлять в глазах А1 весьма незначительную субъективную ценность – обозначим ее цифрой 30. Но так как у нашего богача и денег, и всякого добра очень много, то согласно известному нам закону предельной пользы и денежная единица будет иметь для него ценность весьма низкую. Определим ценность, какую представляет для него один гульден, в 1/10 нашей идеальной единицы, тогда ценность тринадцатой лошади, которую он хочет купить, будет равняться 300 гульденам. Если А1 может приобрести лошадь на рынке за 212 гульденов, например, то он получит от обмена выгоду, высота которой, выраженная в деньгах достигает внушительной цифры в 88 гульденов, измеряемая же нашим идеальным мерилом ценности – только скромной цифры в 8 8/10 единицы. Наряду с этим предположим, что покупатель А3 – крестьянин, которому лошадь настоятельно нужна для обработки его земли. Само собой понятно, что обладание лошадью будет иметь в его глазах несравненно более высокое значение с точки зрения благополучия, чем для А1 приобретение тринадцатой лошади, составляющей для него роскошь: поэтому субъективная ценность лошади будет выражаться для А3, положим, цифрой 130. Но так как в глазах небогатого крестьянина и деньги будут иметь, конечно, ценность более высокую, нежели в глазах богача, предположим, что субъективная ценность, какую представляет для него гульден, равна 1/2 нашей идеальной единицы оценки, то и ценность лошади, несмотря на свою довольно значительную абсолютную высоту, будет выражаться для крестьянина в меньшей денежной сумме, чем для богача, а именно будет равняться 260 гульденам. Если и крестьянин имеет возможность приобрести лошадь по общей рыночной цене в 212 гульденов, то он выиграет в деньгах 48 гульденов, следовательно, почти вдвое меньше против богача, а выгоды в смысле действительного благополучия он получит 24 единицы нашей идеальной меры, следовательно, почти втрое больше против богача. Мы видим, таким образом, что более высокая относительная выгода от обмена может быть абсолютно менее высокой, а более низкая относительная выгода от обмена – абсолютно более высокой.

В нашем примере мы сопоставили двух конкурентов, которые действительно заключают меновую сделку друг с другом. Но то же самое отношение между цифрами оценки и абсолютными выигрышами в ценности обнаруживается и тогда, когда мы станем сравнивать таких двух конкурентов, из которых одному удается заключить меновую сделку, а другой погибает в борьбе со своими соперниками, например покупателей А1 и А6. Предположим, что А6 – бедный крестьянин, которому лошадь нужна для хозяйства в еще большей степени, нежели крестьянину А3, но в глазах которого благодаря его бедности и деньги имеют еще более высокую субъективную ценность. Предположим, далее, что ценность лошади выражается для него в 630 единицах нашей идеальной меры, а ценность гульдена – в трех таких единицах. Тогда ценность лошади, выраженная в деньгах, будет равняться для А6 210 гульденам. Если рыночная цена лошади установится благодаря конкуренции со стороны богача А1 в 212 гульденов, то А6 вообще не будет иметь возможности купить лошадь – он окажется побитым в экономическом смысле. Если же А1 не станет набивать цену, то рыночная цена лошади установится в пределах между 200 и 210 гульденами, например будет равняться 205 гульденам и потому А6 получит возможность купить себе лошадь, причем получаемая им выгода будет равняться в деньгах 5 гульденам, а выраженная в единицах нашей идеальной меры – 15 единицам. Таким образом, положение дела представляется в следующем виде: богатый человек А1, для того чтобы удовлетворить свою маловажную потребность, побивает бедного крестьянина А6 посредством повышения цены на лошадь; этим путем он отнимает у А6 выгоду от обмена, равную 15 единицам, получая сам гораздо меньшую выгоду – всего лишь 8-8/10 единицы. Стало быть, в данном случае конкуренция, управляемая эгоистическими стремлениями участников обмена, приводит ко вреду с точки зрения общества124.

К сожалению, в действительной хозяйственной жизни случаи подобного рода встречаются очень часто. Укажем здесь на один всем известный пример, чрезвычайно яркий. Во время голода из Ирландии вывозились огромные массы питательных хлебных растений – ржи и пшеницы, значительная часть которых, без сомнения, шла за границей на удовлетворение второстепенных потребностей – на высшие сорта хлебопекарных изделий, на хлебную водку и т. д., между тем как обнищавшее туземное население, не имея возможности покупать хлеб, так как рыночная цена поднялась очень высоко вследствие конкуренции со стороны богатых, принуждено было довольствоваться скудной картофельной пищей и массами заболевало от дурного питания. Рассматривая это явление, всякий беспристрастный наблюдатель сразу признает, что в данном случае конкуренция, управляемая эгоистическими расчетами участников обмена, отнюдь не привела к наиболее плодотворному, с точки зрения общества, распределению товаров – пшеницы и ржи, к такому распределению, при котором достигается наибольшая сумма чистой выгоды в смысле сохранения жизни и развития народа. А между тем ведь и тут вышеупомянутые материальные блага наверняка попадали в руки таких лиц, которые оценивали их на наибольшее число шиллингов и гиней выше денежных сумм уплаченных за них в виде рыночной цены!125

После этого длинного отступления возвратимся к непосредственному предмету нашего исследования. Если в нашей схеме факторов мы поставим на место сложного фактора "цифра оценки" те элементы, на которые он разлагается, то получим следующие шесть факторов, которыми определяется высота цены:

1) число желаний или требований, относящихся к товару;

2) абсолютная величина субъективной ценности товара для покупателей;

3) абсолютная величина субъективной ценности денег для покупателей;

4) количество товара, предназначенное для продажи;

5) абсолютная величина субъективной ценности товара для продавцов;

6) абсолютная величина субъективной ценности денег для продавцов.

Однако для того чтобы дать полное объяснение феноменов цены, нам необходимо сделать, наконец, еще один шаг дальше и определить те факторы, от которых зависят сами наши факторы. Спрашивается: от каких же именно фактических условий зависит, будут ли покупатели и продавцы и сколько покупателей и продавцов будут оценивать товар и деньги высоко или низко.

Ответ на этот необходимый заключительный вопрос всякой полной теории цен должна дать теория субъективной ценности, которая потому-то именно и является необходимой основой учения о ценах. Так как теория субъективной ценности уже известна нам, то здесь мне остается лишь взять ряд готовых положений и привести их в такую связь, которая соответствует нашей теперешней задаче. При этом мы только в одном пункте встретимся с затруднением, которое требует более детального исследования.

Будем рассматривать по порядку указанные выше факторы, которыми определяется высота цены.

1. Число желаний, направленных на товар. Относительно этого фактора мало можно сказать такого, что не разумелось бы само собою. На него оказывают, очевидно, влияние, с одной стороны, размеры рынка, с другой – характер данной потребности: смотря по тому, является ли эта потребность общераспространенной, и смотря по тому, требует ли ее удовлетворение по техническим условиям потребления траты значительной массы экземпляров товара или же нет. Одежда всегда будет требоваться в более значительных количествах, чем грамматики санскритского языка, хлеб и мясо, потребляемые изо дня в день, – в более значительных количествах, чем перочинные ножики, из которых каждый служит несколько лет.

Впрочем, – и это единственное замечание теоретического характера, которое нам придется здесь сделать, – не всякий желающий обладать товаром в силу своей потребности в нем является вместе с тем и человеком, желающим купить этот товар. Для этого нужно не только желание обладать товаром, но еще и желание переменить обладание деньгами на обладание товаром, а последнего рода желание, как мы уже знаем, существует лишь при известном отношении между силой стремления получить товар и силой препятствующего ему стремления сохранить в своих руках ту вещь, на которую можно выменять товар. Бесчисленное множество людей, нуждающихся в известных материальных благах и желающих обладать ими, тем не менее добровольно устраняются от участия в обмене, так как у них оценка денег при предполагаемом состоянии цен на рынке настолько превышает оценку товара, что они заранее оказываются лишенными экономической возможности заключить меновую сделку. Таким образом, лица, которые вообще желают купить товар, составляют первый самый широкий слой; из этого слоя посредством первого просевания, в котором играют уже роль и два следующих фактора образования цены, а именно оценка товара и оценка денег, образуется гораздо более узкий слой лиц, серьезно намеревающихся купить, и, наконец, из этого второго слоя посредством второго просевания во время самой борьбы на рынке образуется еще более узкий слой лиц, действительно покупающих товар.

Хотя лица, заранее лишенные возможности заключить меновую сделку, и не оказывают никакого влияния на установление цены, однако ж теория не может игнорировать их существования. Дело в том, что между первой и второй группами не существует резкой границы – отдельные члены постоянно переходят из одной группы в другую. Все те моменты, благодаря которым простое желание обладать возвышается на степень серьезного стремления купить, – а именно субъективная оценка товара и денег и предполагаемое состояние цен на рынке, – представляют собой величины весьма неустойчивые и очень нередко достаточно бывает уже легкого изменения в них, для того чтобы привлечь на рынок новые массы активных покупателей. Зачастую человек, отправляющийся утром на биржу с целью продать акции, при внезапном повышении курса мигом превращается в покупателя этих акций!

2. Оценка товара покупателями. Высота ценности, как мы уже знаем126 , определяется вообще величиной предельной пользы, какую приобретенная вещь может принести в хозяйстве покупающего, а предельная польза определяется в свою очередь отношением между потребностями и средствами их удовлетворения, следовательно, количеством и важностью требующих удовлетворения потребностей, с одной стороны, и количеством находящихся в распоряжении данного лица экземпляров соответствующего рода материальных благ, или же степенью относительной редкости их, – с другой. Стало быть, чем шире и важнее данного рода потребность и чем ограниченнее количество соответствующих материальных благ, тем выше будет субъективная оценка товара покупателями.

Но тут необходимо принять во внимание еще одно обстоятельство. При известных условиях ценность вещи определяется не непосредственной предельной пользой, какую приносит эта самая вещь, а предельной пользой материальных благ другого рода, которые могут быть употреблены для замещения этой вещи. Самым важным случаем подобного рода является тот, когда вещь замещается при помощи обмена. При существовании открытого рынка, где я во всякое время могу купить новое зимнее пальто взамен прежнего за 40 гульденов, единственное зимнее пальто, которое у меня имеется, я оцениваю не по той огромной непосредственной предельной пользе, какую оно приносит мне, сохраняя мне жизнь и здоровье, а именно лишь по его "субституционной пользе" в 40 гульденов. Но в такого рода случаях увеличивается и число факторов, которыми определяется высота непосредственной предельной пользы; этими факторами, как мы объясняли в свое время, служат: 1) высота рыночной цены, по которой можно приобрести новый экземпляр взамен прежнего, и 2) субъективные, т. е. существующие в хозяйстве данного субъекта, отношения между потребностями и средствами их удовлетворения в той сфере нужд, за счет которой покрывается расход по приобретению нового экземпляра127.

Здесь мы встречаем на своем пути серьезное теоретическое затруднение. Дело в том, что рассматриваемый нами фактор образования цены, т. е. "субъективная ценность товара для покупателя", грозит незаметно разложиться на два элемента, из которых один, а именно условия удовлетворения потребностей, т. е. отношения между потребностями и средствами их удовлетворения, в сфере нужд другого рода оказывается совершенно неоднородным с оцениваемой вещью, а другой, еще фатальнее, оказывается тождественным с рыночной ценой, объяснить которую он и должен помочь. Я говорю "еще фатальнее", так как состояние рыночных цен мы объясняем, между прочим, и субъективной ценностью товара для покупателей, а эту самую субъективную ценность мы вынуждены объяснить состоянием рыночных цен, следовательно, наше объяснение вертится в заколдованном круге. Как бы то ни было, теория цен обязана устранить эту трудность, а между тем старая теория даже не пыталась это сделать – в этом заключается один из важных ее недостатков128.

В действительности дело обстоит следующим образом. Кто, рассчитывая на возможность во всякое время купить зимнее пальто на рынке за 40 гульденов, определяет его ценность для себя не по его непосредственной предельной пользе, которая может достигать, положим, 400 гульденов, а по его "субституционной пользе" в 40 гульденов, тот основывает свою оценку на предварительном предположении, которое должно осуществиться лишь впоследствии, во время совершения менового акта, на антиципации тех условий, которые должны создаться лишь на рынке. Благодаря этому и сама оценка приобретает у него временный, гипотетический характер. В нашей хозяйственной жизни подобного рода оценки встречаются и во многих других случаях. Когда вновь построенную фабрику, ввиду ожидаемых от нее в будущем доходов оценивают, например, в 100 000 гульденов, когда акцию ввиду ожидаемых на нее в будущем дивидендов, оценивают, например, в 500 гульденов, когда ценность лотерейного билета, на который можно получить главный выигрыш в 100000 гульденов, но еще скорее можно и ничего не выиграть, определяют на основании неопределенной надежды на выигрыш в 10 гульденов, то во всех этих случаях основу оценки составляет более или менее неизвестное будущее, которое предугадывается с некоторой долей вероятности129. Это обстоятельство оказывает вполне естественное влияние на сущность и практическое применение подобных оценок: пока ожидаемый факт еще не совершился, до тех пор наше предположение относительно его составляет вполне рациональный, даже по большей части единственно возможный, базис как для нашего определения ценности, так и для нашей практической хозяйственной деятельности, касающейся данных материальных благ; но раз ожидаемый факт совершился, наше предположение утрачивает, конечно, всякую силу, основанная на этом предположении оценка теряет смысл, и нам уже не приходит больше в голову руководствоваться ею в своей практической деятельности. После розыгрыша лотереи никто уже не даст за билет, на который ничего не досталось, по-прежнему 10 гульденов, и точно так же никто не захочет уступить за 10 гульденов другой билет, на который достался главный выигрыш в 100000 гульденов!

Совершенно такое же значение имеют оценки и в том случае, который интересует нас в данный момент. Если ввиду возможности купить на рынке за 40 гульденов новое пальто взамен того, которое у меня имеется, я оцениваю свое зимнее пальто тоже лишь в 40 гульденов и руководствуюсь этой оценкой в своих практических действиях, касающихся его, то я поступаю вполне рационально и целесообразно: мой способ действия будет нерационален и нецелесообразен только в одном случае, а именно тогда, когда мне приходится иметь дело с рынком, на котором устанавливается сама рыночная цена на зимнее пальто. Здесь наши предположения и примерные расчеты бледнеют перед действительностью и утрачивают всякое право служить руководящим принципом наших поступков. Кто и на рынке вздумал бы руководствоваться своими предварительными предположениями и примерными расчетами, кто, другими словами, захотел бы во что бы то ни стало сообразоваться в своих действиях со своим предвзятым мнением и после установления цены на рынке, – даже в том случае, если бы рыночная цена совершенно не соответствовала его прежним предположениям, – тот стал бы поступать столь же нелепо, как поступал бы человек, который, руководствуясь предвзятым мнением, что завтра будет дождь, стал бы ходить на следующий день с раскрытым зонтом, хотя бы в это время и стояла прекрасная погода. И действительно, люди так не поступают; описанного рода субъективные оценки оказывают на их практическую деятельность лишь такое же влияние, как и какая-нибудь неопределенная надежда, что нужный товар можно будет купить за известную цену, например за 40 гульденов. Удается купить за такую цену – хорошо; не удается – человек не просто возвращается домой с пустыми руками, а отказывается от разбитой действительностью надежды и соображает, позволяет ли ему его положение дать за товар более высокую цену или же нет.

Этот последний вопрос решается несколько неодинаково, смотря по тому, оказывается ли тот рынок, на котором находится покупатель, единственным, где вообще можно достать нужную ему вещь, или же нет. Когда нужную вещь можно приобрести только на данном рынке, то покупатель, без сомнения, будет предлагать за нее более высокую цену и в крайнем случае согласится дать цену, соответствующую высоте непосредственной предельной пользы, которую он рассчитывает получить от покупаемой вещи, так как если он не купит нужную ему вещь тут и на таких условиях, то он совсем ее не приобретет и, следовательно, лишится всей непосредственной предельной пользы, какую она может принести. Кто не воспользуется единственным случаем купить необходимое ему зимнее пальто, тот принужден будет мерзнуть всю зиму, быть может, даже простудится и захворает. При подобных обстоятельствах, руководствуясь правилом "лучше заключить меновую сделку с меньшей выгодой, нежели совсем не заключать", человек согласится скорее дать за вещь всякую цену, которая еще не достигает высоты непосредственной предельной пользы, чем отказаться от покупки совершенно; следовательно, в образовании цены-равнодействующей будет играть роль не низкая косвенная предельная польза покупаемой им вещи, основывающаяся на предположении определенного уровня рыночных цен, а, напротив, более высокая непосредственная предельная польза этой вещи – вывод, очень важный для нашей теории цен.

Несколько иной, правда, оборот может принять дело, когда наш покупатель имеет возможность обратиться на другие рынки, помимо того, на который он явился вначале. В этом случае, потерпев неудачу на одном рынке, покупатель может рассчитывать на возможность купить вещь по желательной для него цене на другом рынке; поэтому он решается лучше не покупать на первом рынке, нежели дать больше намеченной цены. Таким образом, в своих действиях на первом рынке покупатель будет еще руководствоваться своей предвзятой, гипотетической оценкой; однако не нужно забывать, что он может и станет поступать так только на первом рынке, а не на рынке вообще. В самом деле, не подлежит сомнению, что, прежде чем уйти не купив необходимой ему вещи со второго или вообще с последнего рынка (если для него открыты не два, а несколько рынков), он предпочтет поднять предлагаемую им цену до высоты непосредственной предельной пользы, которую может принести данная вещь. Стало быть, гипотетическая оценка, пожалуй, еще даст покупателю возможность в поисках низкой цены перейти из одной части рынка в другую, но она нигде не может воспрепятствовать цене повыситься до уровня непосредственной предельной пользы товара. Гипотетическая оценка вещи играет и в рассматриваемом случае совершенно такую же роль, что и простая, лишь неопределенная надежда вообще купить вещь дешево – надежда, не облеченная в форму настоящей оценки. Подобная надежда точно так же, как и гипотетическая оценка, может приводить и очень часто приводит к тому, что покупатель, находя чересчур высокими цены, запрашиваемые в одном месте, отправляется в другое место. Если же ему и там не удается купить товар дешевле, тогда покупатель, прежде чем совсем отказаться от покупки, предложит за вещь больше той цены, по которой он думал купить ее вначале.

Таким образом, мы приходим к следующему результату. Субъективные оценки, основывающиеся на предположении возможности купить оцениваемую вещь по определенной цене, служат для нашего поведения на том рынке, на котором, по нашему расчету, должна реализоваться упомянутая возможность, достойным внимания психическим этапом, но отнюдь не руководящим началом, от которого зависит решение вопроса в конечном счете. Роль такого руководящего начала, напротив, и тут играет высота непосредственной предельной пользы товара. А отсюда следует, что рассматриваемый фактор образования цены, – а именно "субъективная ценность товара для покупателя", – совсем не распадается на два различных элемента, из которых один не имеет ничего общего с оцениваемой вещью, а другой совпадает с рыночной ценой, – нет, в основе этого фактора лежит опять-таки отношение между потребностями покупателя и находящимися в его распоряжении средствами их удовлетворения. Таким образом в своем анализе рассматриваемого фактора образования цены мы выдерживаем до конца нашу основную точку зрения, не попадая в заколдованный круг и не отклоняясь в сторону совершенно чуждых элементов.

Наконец, в некотором родстве с только что рассмотренным случаем находится тот случай, когда покупатель оценивает товар не по его потребительной ценности, а по его (субъективной) меновой ценности. Так бывает постоянно, когда товар покупается с целью перепродать его. Хлебный торговец, например, покупающий у крестьянина пшеницу, или банкир, покупающий на бирже ценные бумаги, оценивают покупаемую вещь исключительно по той денежной сумме, которую они могут выручить за нее при перепродаже ее на другом рынке (за вычетом, конечно, провозной платы и торговых расходов). В подобных случаях причинная связь между факторами представляется в следующем виде. Рыночная цена определяется прежде всего меновой ценностью товара для торговца; эта оценка основывается на предполагаемой рыночной цене второго рынка, а последняя в свою очередь, между прочим, на оценках товара покупателями, принадлежащими к району этого второго рынка. Следовательно, благодаря посредничеству торговца-перекупщика оценки, или отношения между потребностями и средствами их удовлетворения, существующие у публики второго рынка, приобретают влияние на высоту рыночной цены на первом рынке. В таком явлении нет ничего странного. Выступление торговца на рынке представляет собой в сущности лишь форму, в которую облекается тот факт, что удовлетворение потребностей лиц, физически принадлежащих к району второго рынка, экономически связывается с первым рынком. Функцию торговца-посредника можно сравнить с функцией поверенного по торговым делам, принявшего на себя соответствующие обязанности по собственной инициативе, а не по поручению покупателей. Он определяет приблизительно размеры нужд нескольких десятков или нескольких сотен отсутствующих клиентов, соображает, какую цену могут дать они за товар при наличных условиях, и затем без их ведома, но для их хозяйства закупает товар по цене, не превышающей этого максимума. С точки зрения установления цен на рынке совершенно безразлично, торговец ли возьмет с рынка на собственный страх 500 экземпляров данного товара по 40 гульденов для 500 покупателей, принадлежащих к району другого рынка, или же эти 500 покупателей сами дадут торговцу прямое поручение купить за их счет 500 экземпляров товара по 40 гульденов. И в том, и в другом случае заявлено желание купить 500 штук по 40 гульденов, и материальную основу этого желания в обоих случаях составляют потребности 500 физически отсутствующих, но экономически представленных лиц – разница только та, что в одном случае они представлены с их ведома и за их счет, а в другом – без их ведома и за счет и на страх торговца.

Следовательно, раз определения меновой ценности товара со стороны торговцев основываются в последнем счете на определениях потребительной ценности товара со стороны их отсутствующих клиентов и раз эти определения потребительной ценности товара, точно так же как и оценки, принадлежащие физически присутствующим покупателям, имеют своей основой величину непосредственной предельной пользы товара, то, значит, и в приложении к последним из рассмотренных нами случаев остается в полной силе выведенное нами ранее правило, которое можно формулировать так: во всех случаях, как бы сложны они ни были, решающую роль играет в последнем счете непосредственная предельная польза товара для покупателей, или господствующие у них в сфере соответствующих нужд отношения между потребностями и средствами их удовлетворения.

Усложнения еще более значительные, наблюдаемые в области комплементарных, производительных и т. п. материальных благ130 , не место рассматривать в общей части учения о ценах. Анализом их нужно заниматься при объяснении тех специальных проблем цены, в которых усложнения эти играют роль, особенно же при разрешении важных проблем распределения дохода.

3. Субъективная ценность денег для покупателей. Если вещь, в которой выражается цена обмениваемых материальных благ, как бывает при натуральных меновых сделках, тоже является обыкновенным товаром, то к оценкам ее вполне приложимо все, что сказано нами в предыдущем параграфе об оценке товара покупателями. Но обыкновенно цена выражается в деньгах. Так как деньги могут служить одинаково для всех отраслей потребностей, то и предельная польза, и ценность их зависят не от отношения между потребностями и средствами их удовлетворения в какой-нибудь отдельной отрасли нужд, а от общих условий удовлетворения потребностей у соответствующих лиц. Следовательно, вообще говоря, в глазах более богатых людей субъективная ценность денежной единицы будет меньше, в глазах более бедных – больше131 , причем необходимо заметить, что решающее значение тут принадлежит, конечно, не абсолютной величине имущества или дохода, а отношению ее к количеству и качеству потребностей данного лица. Но, кроме того, на субъективную ценность денег могут оказывать влияние и еще многие специальные условия. Так, например, при легкомыслии и расточительности субъективная ценность денег понижается, при настоятельной нужде в наличных деньгах для важных платежей субъективная ценность их увеличивается. Даже богатый купец в такие моменты, когда ему приходится производить срочные платежи, а наличных денег у него мало, не станет давать таких высоких цен за предметы роскоши, например за дорогие картины, как при нормальных обстоятельствах.

4. Количество товара, предназначенное для продажи. Чтобы вполне выяснить действующие здесь факторы, нам нужно прежде всего определить, в каком количестве имеется в продаже данный товар в районе соответствующего рынка вообще, или, – так как нередко покупные сделки заключаются на товар, которого еще нет в наличии, например на хлеб, который будет собран во время предстоящей жатвы, на поставку продуктов, которые – еще только требуется произвести, и т. п., – в каком количестве будет иметься в продаже данный товар. Исследуя цепь причин еще несколько дальше, мы увидим, что масса предназначенных для продажи товаров в районе данного рынка сама в свою очередь определяется отчасти чисто естественными условиями (это относится, например, к земле, а до некоторой степени – и к земледельческим продуктам, количество которых зависит от урожая, и пр.), отчасти социальными и правовыми отношениями (монополии, картели, коалиции и т. п.), отчасти, и притом в особенности, высотой издержек производства. Чем выше издержки производства данного товара, тем, – по некоторым причинам, которые угадать нетрудно и о которых мы еще будем говорить впоследствии, – относительно ниже число экземпляров этого товара, изготовляемых для удовлетворения соответствующей потребности, и наоборот. Во всяком случае, именно здесь, в факте влияния на количество имеющихся в продаже товаров, следует искать точку приложения, с которой издержки производства начинают оказывать сильное влияние на высоту товарных цен (об этом влиянии мы будем специально говорить ниже).

Все имеющиеся налицо экземпляры товара составляют тот основной материал, над которым может оперировать рынок. Какая именно часть этого материала действительно поступит на рынок, – это зависит от условий, о которых мы скажем сейчас, в пунктах 5 и 6, а именно от субъективных оценок товара и денег товаровладельцами. Во всяком случае, и здесь мы должны сказать то же самое, что говорили выше относительно количеств товара, требуемых покупателями: нельзя провести резкой границы между той частью общего запаса, которую продает владелец товара, и той, которую он не продаст, – изменение в субъективных оценках товара и денег или же в предназначенном состоянии рыночных цен может привлечь на рынок массу таких материальных благ, которые еще за минуту перед тем владелец не мог продать.

5. Субъективная ценность товара для продавцов. По отношению к этому фактору имеют силу все соображения, изложенные нами выше, в пункте 2 (субъективная ценность товара для покупателей). В частности, здесь необходимо заметить лишь следующее: при преобладании производства, основывающегося на разделении труда между отдельными предприятиями, в руках продавцов находится масса товаров, далеко превышающая их собственные потребности в них, а это обстоятельство ведет к тому, что непосредственная предельная польза и затем субъективная потребительная ценность, какую имеет один экземпляр в глазах продавца, в большинстве случаев бывают крайне низки. При подобных обстоятельствах получить даже минимальную выручку оказывается для продавцов по большей части выгоднее, чем оставить товар непроданным, – этим именно и объясняется крайняя незначительность цен, по которым при неблагоприятных рыночных условиях продавцы иногда уступают и принуждены уступать свои товары.

6. Субъективная ценность денег для продавцов. К этому фактору приложимо в общем все, что мы говорили выше относительно субъективной ценности денег для покупателей. Только у продавцов еще чаще, чем у покупателей, наблюдается то явление, что ценность, какую имеют в их глазах деньги, определяется не столько общим имущественным положением их, сколько специальными нуждами в наличных деньгах. Производители и купцы, которым необходимы более или менее значительные суммы для неотложных платежей или которым угрожает банкротство, придают в подобные моменты особенно высокую ценность деньгам; благодаря этому в случае надобности они уступают свои товары по очень низким ценам. Этим и объясняется необычайно низкий уровень цен на товары, существующий при спешных вынужденных продажах, вообще во время кризисов и т. д.

Из рассмотренных нами шести факторов образования цены четыре (первый, второй, четвертый и пятый) касаются товара, а два (третий и шестой) – исключительно вещи, в которой выражается цена товара. Первые остаются неизменными, в каких бы материальных благах ни выражалась при обмене цена товара; последние, напротив, изменяются всякий раз с переменой вещи, в которой выражается цена. Поэтому-то последние факторы и имеют значение лишь при решении конкретного вопроса о том, какое количество определенной отдельной вещи, в которой выражается цена, можно получить в обмен на товар, следовательно, при решении вопроса о цене, между тем как первые факторы сохраняют свое значение для менового отношения данного товара ко всевозможным вещам, в которых выражается его цена: они-то и являются настоящими факторами, которыми определяются меновая сила и объективная меновая ценность товаров.

Все эти четыре основных фактора (а именно: число желаний или требований, относящихся к товару; количество имеющихся в продаже экземпляров этого товара; субъективная оценка товара покупателями; субъективная оценка товара продавцами), как показал наш предшествующий анализ, имеют один общий корень – отношения между потребностями и средствами их удовлетворения в сфере тех нужд, которые удовлетворяются данным товаром. Следовательно, подобно субъективной ценности и объективная меновая сила материальных благ имеет свой корень в последнем счете в отношениях между потребностями и средствами их удовлетворения, с той лишь разницей, что субъективная ценность определяется теми отношениями между потребностями и средствами их удовлетворения, которые складываются в хозяйстве отдельного индивидуума, а объективная меновая сила – отношениями, которые устанавливаются во всем районе, принадлежащем к данному рынку, стало быть, общественными отношениями между потребностями и средствами их удовлетворения.

Однако называя общественные отношения между потребностями и средствами их удовлетворения основным фактором, которым определяется объективная меновая ценность товаров, мы должны сделать одно пояснение с целью предотвратить всякую возможность придавать этому положению такой смысл, какого оно совсем не имеет. Дело в том, что общественные отношения между потребностями и средствами их удовлетворения служат лишь источником, из которого берет свое начало объективная меновая ценность, но отнюдь не точным пропорциональным мерилом ее. Нет ни малейшей необходимости, чтобы объективная меновая ценность вещи была в точно такой же или хотя бы приблизительно такой же пропорции выше, в какой наличная степень обеспечения членов общества этой вещью оказывается в среднем ниже их потребности в ней, и наоборот. Это объясняется тем, что последние элементы – потребности и количества материальных благ – влияют на образование цены-равнодействующей отнюдь не непосредственно, – нет, будучи соединены в конкретные комбинации, они могут действовать лишь группами, причем влияние многих отдельных элементов и даже целых групп элементов ослабляется или совсем парализуется – совершенно так же, как количество работы, совершаемое механизмом, который приводится в движение известным числом эластических пружин, не должно быть непременно пропорциональным общему числу и силе всех действующих пружин, так как деятельность отдельных пружин может целиком ухолить внутри механизма на регулирование и компенсирование работы многих пружин. И в самом деле, при образовании цены мы наблюдаем такое же явление. Прежде всего потребности и обладание материальными благами комбинируются в отдельных хозяйствах в группы и действуют на цену лишь группами через посредство субъективной оценки вещи индивидуумом, причем может случиться так, что обладание сотней экземпляров приводит в результате к такой же точно оценке, а потому и на рынке обнаруживает такое же действие, как в другой комбинации обладание всего лишь десятью экземплярами. А затем и равнодействующие групп, субъективные оценки, оказывают на образование главной равнодействующей цены также влияние далеко не равномерное: одна часть их не играет совсем никакой роли, роль другой части ограничивается взаимной нейтрализацией, и только третья, самая незначительная группа их, а именно оценка вещи предельными парами, играет решающую роль в образовании цены.

Таким образом, с одной стороны, при одинаковых в среднем степенях обеспечения общества соответствующими материальными благами могут устанавливаться неодинаковые цены, а с другой – при неодинаковых степенях обеспечения – одинаковые цены132. Поэтому-то и нельзя на основании высоты объективной меновой ценности товара делать положительные заключения о степени обеспечения общества данного рода материальными благами и о том значении, какое имеет товар для благополучия общества в целом: как я уже упоминал выше133 , объективную меновую ценность нельзя рассматривать как ценность, которую материальные блага представляют с точки зрения народного хозяйства.

Говоря это, я отнюдь не думаю отрицать того, что часто наблюдается некоторая приблизительная пропорциональность между состоянием цен и степенью обеспечения общества соответствующими материальными благами. Это факт несомненный и вполне понятный. Уже на основании теории вероятности можно сказать, что гораздо скорее увеличение числа требований на товар и интенсивности его оценки отразится до некоторой степени и на факторах, которыми определяется высота цены, чем именно эти последние останутся незатронутыми такого рода переменой. Если во всей данной местности идет дождь, то нельзя предполагать, что как раз один дом останется сухим; и если весь свет начинает чувствовать более настоятельную потребность в данной вещи, нежели прежде, то представляется в высшей степени вероятным, что и те лица, оценка которых оказывает влияние на положение предельных пар, чувствуют теперь более настоятельную потребность в этой вещи и оценивают ее выше, чем до сих пор. Но отнюдь нельзя сказать, что это непременно должно быть так. И потому теория цен не может ограничиться разъяснением того, что отношения между потребностями и средствами их удовлетворения, полезность и редкость материальных благ вообще служат конечным фактором, которым определяется высота меновой ценности; она может и должна сделать попытку вывести точный закон той замечательной игры интересов, благодаря которой из этих простейших элементов отливаются прежде всего согласно закону предельной пользы субъективные оценки, а из этих последних в свою очередь в силу аналогичного закона предельных пар – цена и меновая ценность материальных благ.

5. Закон предложения и спроса

Политическая экономия учит, что цены материальных благ определяются отношением между предложением и спросом.

Положение это можно признать правильным, если под предложением и спросом разуметь не только число предлагаемых и требуемых экземпляров материальных благ, но и всю вообще совокупность факторов, оказывающих влияние на действия продавцов, с одной стороны, и покупателей – с другой. Так как, однако ж, из этого положения даже и при таком понимании его мы еще, собственно говоря, ровно ничего не узнаем ни относительно природы упомянутых факторов, ни относительно характера их действия, то само по себе оно представляет собой лишь простое название, ходячую фразу, но отнюдь еще не закон. Закон в собственном смысле нужно искать лишь в более очных истолкованиях, какие дают этой формуле теоретики, которые ею пользуются.

Действительно, уже и старая теория чувствовала потребность в более подробном развитии своей общей формулы. Относящиеся сюда учения распадаются на две группы. Одни экономисты стараются выяснить отдельные реальные моменты или факторы, которые под общей вывеской спроса и предложения оказывают влияние на цены, тогда как другие экономисты стремятся точнее определить отношение, существующее между совокупным действием всех этих моментов и высотой цен. Иными словами, первая группа экономистов рассматривает отдельные факторы образования рыночной цены, вторая выводит закон совместного действия этих факторов.

Попытки разрешить последнюю из указанных задач не все были одинаково удачными134. Совершенно неудовлетворительным является учение Pay, что "если предложение и спрос приблизительно одинаковы по своим размерам, то вещь продается по средней цене, которая представляется в данный момент выгодной для обеих сторон"135. В самом деле, если принимать в расчет не только активных покупателей, которые действительно вступают в меновую сделку, но и покупателей, побитых конкуренцией, которые не оказывают на установление рыночной цены никакого влияния, то приведенное положение Pay следует признать, безусловно, неверным: рыночная цена все равно может установиться на среднем уровне даже в том случае, когда число желаний купить данный товар вообще (желаний, большая часть которых не играет никакой роли в установлении рыночной цены) будет даже в десять раз больше числа предназначенных для продажи экземпляров этого товара. Если же, напротив, побитых конкуренцией покупателей не принимать в расчет, то рассматриваемое положение Pay оказывается слишком неточным; как мы убедимся сейчас, предложение и спрос должны быть одинаковыми по своим размерам во всяком случае: не только тогда, когда устанавливаются средние цены, но и тогда, когда устанавливаются цены как высокие, так и низкие.

Гораздо удовлетворительнее другая формулировка, тоже принадлежащая Pay, согласно которой "цена устанавливается на таком уровне, при котором после устранения с рынка известной части покупающих или продающих предложение и спрос уравниваются между собою"136. Эта формула представляется нам и правильной, и определенной. Действительно, как мы разъясняли ранее137 , соперничество между покупателями в повышении цены должно прекратиться, а следовательно, и рыночная цена должна окончательно установиться в тот момент, когда после отказа от меновой сделки менее сильных по своей обменоспособности конкурентов на стороне покупателей и на стороне продавцов останется одинаковое число лиц. Однако же рассматриваемая формула кажется мне не совсем безупречной, а именно она страдает некоторой двусмысленностью.

Дело в том, что Pay называет предложение и спрос равными, когда со стороны покупателей и со стороны продавцов требуется и предлагается одинаковое количество товара, хотя бы интенсивность спроса и предложения и была при этом совершенно неодинаковая; стало быть, понятия предложения и спроса рассматриваются у Pay исключительно как понятия количественные. Но именно в этом-то смысле и не следует употреблять их, иначе общая формула, которую мы хотим развить подробнее, а именно что цена определяется отношением между предложением и спросом, будет положительно неверна. Ведь высота рыночной цены зависит отнюдь не только от числа предлагаемых для продажи и требуемых экземпляров данного товара, но еще и от интенсивности, с какой этот товар предлагается и спрашивается. Следовательно, общая формула сохраняет силу лишь в том случае, когда словам "предложение" и "спрос" придается такой смысл, при котором частная формула оказывается неверной, а частная формула сохраняет силу лишь в том случае, когда этим словам придается такой смысл, при котором оказывается неверной общая формула. Обе формулы могут существовать рядом только тогда, когда понятиями "предложение" и "спрос" мы играем, как мячиком138.

Теперь обратимся к другой группе экономистов – к тем, которые занимаются анализом отдельных факторов образования цены, действующих в сфере предложения и спроса.

Силу спроса экономисты ставят обыкновенно в зависимость от двух моментов: от его размеров и от его интенсивности. Размеры спроса выражаются в количестве экземпляров данного товара, на которое существует требование со стороны покупателей139. Но экономисты подметили тот несомненный факт, что некоторая часть спроса не оказывает никакого влияния на образование цены; ввиду этого они начали еще проводить различие между спросом активным и пассивным. Активным является, по их учению, не весь спрос в его совокупности, а только тот, который оказывает влияние на цену. Оказывать же влияние на цену может лишь такой спрос, который опирается на способность покупателей заплатить за товар деньги140.

Все это мы признаем вполне правильным до известного пункта: нам кажется, что граница между активным и пассивным спросом проведена неверно, а именно сфера последнего определена, с одной стороны, слишком узко, с другой – слишком широко. В самом деле, как мы уже знаем, на высоту цены не может оказывать никакого влияния вся масса побитых конкуренцией покупателей. Но не устоять в рыночной борьбе покупатель может по двум причинам: либо потому, что он оценивает деньги слишком высоко или располагает ими в недостаточном количестве (по отношению к этой категории "пассивного спроса" выражение "недостаточная платежеспособность" можно признать хотя и не вполне подходящим, но все-таки приблизительно правильным); либо потому, что приобретению данного товара он не придает особенно высокой ценности. Самый сильный по своей платежеспособности миллионер при аукционной продаже картин будет побит гораздо менее сильными по своей платежеспособности любителями живописи, и, таким образом, его спрос попадет в категорию "пассивного спроса", если его субъективная оценка картины оказывается много ниже субъективных оценок картины со стороны его более восторженных конкурентов. Эта вторая категория "пассивного спроса" совсем не принята в расчет в вышеупомянутом шаблонном определении, потому-то мы и сказали, что область пассивного спроса очерчена слишком узко.

Но с другой стороны границы области пассивного спроса оказываются чересчур расширенными, Как мы уже видели выше, один из побитых конкуренцией покупателей, а именно самый сильный из них по обменоспособности, во всяком случае оказывает определенное влияние на высоту цены: цена должна установиться непременно на таком уровне, чтобы быть несколько выше его субъективной оценки товара. Таким образом, его спрос является "активным", т. е. играющим роль в образовании цены, и представляет собой, следовательно, исключение, – хотя и незначительное, правда, – из того общего правила, что "активным" бывает только спрос, опирающийся на платежеспособность покупателя.

Идем дальше. Вторым моментом, которым определяется спрос, экономисты называют его интенсивность. Против этого ничего нельзя возразить, если только со словом "интенсивность" соединяется рациональное представление, а именно: под интенсивностью нужно разуметь в данном случае не силу или напряженность желания купить вещь, но готовность купить вещь в случае надобности за высокую цену. Что первое понятие не совпадает со вторым, – это очевидно. Жена рабочего, у которой потребность иметь по воскресеньям жаркое для ее плохо питающихся детей является несравненно более настоятельной, чем у жены зажиточного мещанина, которая идет на рынок в одно время с ней, будет гораздо сильнее желать купить мяса, чем жена мещанина. Но так как у первой вследствие ее бедности напряженность желания купить мяса не может, к сожалению, превратиться в готовность заплатить за мясо высокую цену, то спрос жены мещанина окажется более интенсивным, нежели спрос жены рабочего. И действительно, сторонники ходячей теории понимают момент интенсивности спроса по большей части правильно, хотя и определяют его иногда неверно141.

Однако ж интенсивность спроса сама в свою очередь определяется совместным действием двух обстоятельств. Такого рода факторами господствующая теория называет: 1) ценность товара для покупателя142 и 2) платежеспособность покупателя143. Точные экономисты определяют платежеспособность как обладание средствами для покупки товара144 и вполне последовательно приходят к выводу, что она определяется имущественным положением покупателя и размерами получаемого им дохода145.

Первому из называемых факторов, оказывающих влияние на интенсивность спроса (ценность товара в глазах покупатели), дано в общем правильное определение, некоторые неточности встречаются лишь в деталях146. Что же касается второго фактора (платежеспособность покупателя), то учение о нем мы считаем, безусловно, неудовлетворительным. На место платежеспособности следовало бы, по-настоящему, поставить ценность вещи, в которой выражается цена товара в глазах покупателя. Правда, во многих случаях, как увидим ниже, тот и другой момент совпадают на практике; однако ж во многих других случаях они все-таки не совпадают, и тогда учение о платежеспособности оказывается совершенно неверным. В доказательство приведу несколько такого рода случаев.

Прежде всего теория платежеспособности неприменима к случаям натурального обмена, которые ведь тоже должны надлежащим образом объясняться общей теорией цен. Предположим, например, что антикварий предлагает мне променять прекрасный бюст, который я хочу у него купить, на старые монеты, которые у меня имеются. Очевидно, что я готов буду в виде цены за бюст дать тем большее количество своих монет, чем меньше ценности представляют в моих глазах монеты, и наоборот. Вот где находится, следовательно, фактор, которым определяется интенсивность моего спроса: фактор этот, очевидно, не имеет ничего общего с моей платежеспособностью, напротив, он совпадает как раз с указанным нами фактором "ценность вещи, в которой выражается цена покупаемого товара в глазах покупателя".

Но то же самое может случиться и при денежных ценах. Предположим, например, что у государства, в котором существует бумажное денежное обращение, происходит конфликт с другими державами. Опасаясь, что благодаря войне бумажные деньги обесценятся, покупатель стремится заблаговременно сбыть имеющиеся у него денежные знаки, которым грозит обесценение. Это стремление может побудить его предложить за земельный участок или за дом более высокую денежную сумму. Очевидно, что причина повышения цены заключается в данном случае не в изменении ценности земельного участка или дома и не в изменении платежеспособности покупателя, а всецело в понижении той ценности, какую придает покупатель бумажным деньгам.

Далее, всем известен тот факт, что легкомысленные люди, моты и т. д. любят нередко бросать деньги горстями даже за самые бесполезные на свете вещи, или, выражаясь на нашем техническом языке, что на множество вещей, попадающихся им на глаза, они предъявляют очень интенсивный спрос. На чем же основывается эта интенсивность? Разумейся, не на высокой субъективной ценности, какую имеет в их глазах товар: ведь они платят большие суммы денег даже и за такие вещи, которые им совсем некуда девать, которые, следовательно, не могут представлять для них высокой потребительной ценности. Очевидно также, что интенсивность спроса не зависит в данном случае и от крайне высокой платежеспособности покупателей, так как эти лица зачастую предаются самому бешеному мотовству именно тогда, когда их состояние уже растрачено и они запутались в долгах. Очевидно, что настоящая причина рассматриваемого явления заключается в легкомысленном отношении этих людей к деньгам, которые представляют в их глазах ничтожную ценность.

Указывая несколько пунктов, в которых теория платежеспособности оказывается неверной, я охотно признаю, однако же, что по отношению к преобладающему большинству случаев она оказывается с внешней стороны вполне верной. В самом деле, для того чтобы доказать ее неверность на практических примерах, мне пришлось обратиться к анализу случаев не совсем обыкновенных. Весьма поучительно выяснить причину такого явления. Она заключается в том, что платежеспособность, правильнее говоря – зажиточность, служит хотя и не единственным, однако важнейшим фактором определения ценности денег. Как мы уже знаем [см. ч. первая, 301, затем ч. вторая], при прочих равных условиях деньги представляют для богатых людей низкую, а для бедных – высокую субъективную ценность. Поэтому вполне естественно, что наиболее сильные, по своей платежеспособности, вернее наиболее состоятельные, лица оказываются вместе с тем такими, которые готовы дать за товар наиболее высокую сумму денег. Следовательно, отношение старой теории к истине можно вкратце определить так: вместо самой причины она указывает причину причины. Теория указывает важную причину, потому-то в очень многих случаях она и соответствует действительности, но она указывает лишь одну из нескольких причин и потому оказывается иногда неверной. Полная истина заключается в том, что интенсивность спроса, кроме ценности товара, зависит еще от ценности вещи, в которой выражается цена в глазах покупателя. Если, далее, мы захотим точнее определить самый этот момент, то важнейшей вторичной причиной можно назвать имущественное положение покупателей.

От спроса перейдем к предложению.

Сила предложения согласно господствующей теории точно так же определяется прежде всего его размерами, с одной стороны, и его интенсивностью – с другой. Размерами предложения экономисты называют количество предлагаемого для продажи товара. При этом они оговариваются, что предложение должно быть активным; однако ж сущность активного предложения выясняется ими столь же неудовлетворительно, как и сущность активного спроса. Активное предложение Pay определяет как "количество товара, предназначенное для продажи и объявленное продаваемым"147.

На это следует возразить, что предложение всех побитых в экономическом смысле продавцов, за исключением тех из них, которые входят в состав предельной пары, не оказывает на образование цены никакого влияния, как бы серьезно ни предназначали они свой товар для продажи и как бы решительно ни объявляли его продающимся. Если оставить в стороне это неудачное объяснение, то против выставляемого старой теорией фактора "размера активного предложения" ничего нельзя возразить. Точно так же ничего нельзя возразить и против второго из указываемых ею факторов – "интенсивность предложения", если только под интенсивностью предложения разуметь не настоятельность желания продать товар, а возможную – и без всякой настоятельности желания – готовность в случае крайности продать товар и по низкой цене.

Напротив, очень многое можно сказать по поводу того, как господствующая теория истолковывает еще более глубокие причины, от которых зависит сама интенсивность предложения. Интенсивность предложения, или, точнее говоря, тот уровень цены, до которого склонен и может опуститься продавец, определяется, как мы видели148 , одновременным действием двух моментов: 1) ценности, какую имеет в глазах продавца получаемая в обмен на товар вещь, и 2) ценности, какую имеет в глазах продавца отдаваемый товар. Продавец удовольствуется тем меньшим количеством денег или вообще вещи, в которой выражается цена товара, чем выше в его глазах ценность денег или вообще вещи, в которой выражается цена товара, и чем меньшую ценность представляет для него товар в случае, если он останется у него в руках. Сущность и значение первого из этих двух факторов господствующая теория объясняет вполне правильно149 , сущность и значение второго – уже не совсем правильно; но к этим двум факторам она присоединяет еще третий, в данном случае совершенно не подходящий, а именно издержки производства товара.

Учение о втором факторе, которым определяется интенсивность предложения ("ценность товара в глазах продавца"), всего удовлетворительнее изложено у Германна. Германн замечает, – правда, лишь мимоходом, – что "при простом и изолированном обмене" продавец имеет в виду потребительную ценность продаваемой вещи, а "в обществе", напротив, – ее меновую ценность. Затем Германн оставляет эту мысль, чтобы заняться выяснением того влияния, какое оказывают на цену издержки производства, но несколько ниже снова возвращается к ней, хотя на этот раз употребляет уже совершенно другой термин ("die anderweitigen Verkaufspreise" – "цены, по которым продается товар в других местах"). Тут он уже прямо заявляет, что продавец никогда не согласится уступить свой товар ниже той цены, какую он рассчитывает получить за него на другом рынке или от другого покупателя на том же рынке, т. е., выражаясь несколько иными словами, продавец никогда не уступит свой товар ниже той меновой ценности, какую придает ему. Жаль только, что Германн попадает здесь в заколдованный круг. Он останавливается на формуле "цена товара определяется при прочих равных условиях той ценой, по какой продается этот товар в других местах", следовательно, выводит одну рыночную цену из другой рыночной цены, вместо того чтобы объяснять рыночную цену вообще действием элементарных факторов, которыми она определяется. Еще менее удовлетворительно решается вопрос у Рошера. Хотя Рошер тоже упоминает в одном месте, повторяя, очевидно, мнение Германна, что продавец руководствуется при продаже соображениями о потребительной, а в известных случаях – о меновой ценности своего товара (§ 105), однако ж в том месте, где у него перечисляются "более основные условия", от которых зависят сами "спрос и предложение", (§ 101), он совершенно забывает упомянуть о ценности товара для продавца и, таким образом, обнаруживает вполне ясно, какую незначительную важность придает он этому моменту в деле объяснения образования цены. Что касается, наконец, Pay, то он совсем упускает из виду названный момент, объясняя степень интенсивности предложения исключительно большей или меньшей высотой оценки вещи, в которой выражается цена товара150.

Уделяя слишком мало внимания второму фактору, которым определяется интенсивность предложения, а именно ценности товара в глазах продавца, представители старой теории цен вводят третий фактор, будто бы оказывающий на интенсивность предложения влияние, одинаковое с двумя первыми: это издержки производства151. Нельзя сказать, чтоб учением о роли издержек производства восполнялся указанный пробел в старой теории. Не подлежит, правда, сомнению, что между издержками производства и ценой существует очень тесная связь, которую теория цен и должна исследовать самым тщательным образом, но заниматься анализом издержек производства нужно не здесь, не при анализе факторов, которыми определяется интенсивность предложения. Рассматривать издержки производства как фактор, от которого зависит интенсивность предложения, или как минимальный предел, до которого может опускаться продажная цена товара, ни в каком случае нельзя. Издержки производства отнюдь не составляют необходимой экономической минимальной границы для цены товара. В доказательство этого мы сошлемся на бесчисленное множество случаев продажи товара по цене, стоящей ниже его издержек производства для товаровладельца, – случаев, встречающихся ежедневно в каждом большом городе: при конкурсах на имущество несостоятельных должников, при распродаже вышедших из моды товаров крупными, магазинами и т.д. По цене ниже той ценности, какую представляет для него товар, продавец никогда не отдаст своего товара, но он очень часто принужден бывает брать за товар меньше того во что обошелся ему этот товар. Правда, в известном смысле можно, пожалуй, сказать, что при назначении цены продавец сообразуется с издержками: он очень неохотно соглашается на понижение цены ниже издержек. К издержкам он не может относиться безразлично: они служат для него межевым столбом, пройдя который, он видит, что ожидаемая прибыль превращается в убыток. Однако ж норма издержек приобретает значение только благодаря, можно сказать, некоторого рода сентиментальности, которая при благоразумном способе действия не может оказать влияния на поведение продавца на рынке. Переход через границу издержек имеет не больше и не меньше значения, чем, например, падение цены ниже той нормы, которую продавец назначал для своего товара уже раньше и которая тогда была отвергнута. Вспоминая о ней, продавец, конечно, неохотно и не сразу согласится теперь понизить свою цену, но если он благоразумен, он все-таки ее понизит, раз того требует общий ход дел на рынке.

Дело примет следующий оборот: 1) или продавец, не имея возможности продать свой товар на одном рынке по цене, которая покрывала бы собственные издержки, питает основательную надежду получить за товар цену, соответствующую издержкам, в будущем на другом рынке; в таком случае, правда, продавец не продаст свой товар по цене ниже собственных издержек, однако определяющим моментом служит здесь в сущности не то обстоятельство, что продавец не хочет взять за товар цену, стоящую ниже издержек, а то, что продавец не хочет взять меньше того, что можно получить за товар на другом рынке, другими словами, то, что продавец не хочет взять цену меньше той меновой ценности, какую он, основательно или неосновательно, считает возможным еще придавать своему товару; 2) или же продавец не имеет никакой надежды получить за товар на другом рынке больше, чем на первом; в таком случае продавец, если он человек благоразумный, будет понижать цену, не заботясь об издержках, вплоть до настоящего крайнего предела, который определяется его собственной оценкой товара. Раз продавец за товар, который обошелся ему в 1000 гульденов и ценность которого, если он оставит его у себя, равняется в его глазах лишь 100 гульденам, не имеет возможности ни от кого получить больше 800 гульденов, то, очевидно, он оказался бы упрямым сентиментальным глупцом, если бы захотел во что бы то ни стало остаться при цене, равной издержкам, и решился лучше совсем не продать товар, нежели взять за него 800 гульденов, он поплатился бы за свое упрямство потерей 700 гульденов – разницы между ценой, предлагаемой покупателями, и высотой той потребительной ценности, которую он сам может получить от непроданной вещи152.

В действительности неоспоримое и в высшей степени важное влияние на образование цен издержки производства оказывают совершенно другим путем, а именно: они влияют не на высоту запрашиваемой цены или интенсивность предложения, а просто лишь на число производимых экземпляров товара и вместе с тем на размеры предложения. Когда издержки производства товара сокращаются с 10 до 5 гульденов, то понижается, по всей вероятности, до 5 гульденов и цена товара, но отнюдь не потому, что продавцы готовы теперь понизить цену даже до 5 гульденов, – продать свой товар в крайнем случае за 5 гульденов они должны быть готовы и при высоте издержек производства в 10 гульденов, – а просто потому, что уменьшение издержек производства создало экономическую возможность производить больше экземпляров товара, предлагаемых для продажи с такой же (или почти с такой же) интенсивностью, как и прежде. Поэтому и говорить о значении издержек производства для закона предложения и спроса было бы уместно при анализе вторичных факторов, которыми определяются размеры предложения товаров. Там именно мы и упоминали о роли издержек производства. Так как, однако ж, действие издержек производства приводит здесь к очень важным и своеобразным результатам, то нам кажется еще более целесообразным посвятить их рассмотрению особый отдел. Этим мы и займемся в следующей, заключительной главе нашего исследования.

А пока подведем итоги нашему критическому обзору учения о предложении и спросе.

Правильна, но слишком неопределенна сама общая формула, гласящая, что цена определяется отношением между предложением и спросом. Правильно и точно, но страдает некоторой двусмысленностью в терминологии положение, что цена устанавливается на таком уровне, при котором предложение и спрос уравниваются друг с другом. Верно то положение, что сила предложения и спроса определяется их размерами и интенсивностью. Неточно обычное определение активного спроса, совсем неверно определение активного предложения. Верно то положение, что первым основным фактором, которым определяется интенсивность спроса, служит ценность товара для покупателя; неверно – потому что слишком узко – положение, в силу которого вторым фактором, определяющим интенсивность спроса, является платежеспособность покупателя. Верно опять-таки положение, что первым основным фактором, от которого зависит интенсивность предложения, является ценность денег (вообще вещи, в которой выражается цена товара); неудовлетворительно обычное объяснение второго фактора – ценность товара для продавца; наконец, положительно неправильной в этом месте оказывается ссылка на издержки производства как на третий фактор, которым определяется интенсивность предложения.

Если мы прибавим еще к этому, что и сам способ изложения, господствующий у приверженцев старой теории спроса и предложения, оставляет желать очень многого в смысле точности и ясности, что почти все понятия, над которыми оперирует старая теория, отличаются неопределенностью и двусмысленностью ("предложение", "спрос", их "активность", "интенсивность", "платежеспособность"), что, наконец, очень пространно рассуждая иногда об отдельных "факторах", наши экономисты поразительно мало обращают внимания на взаимные отношения между ними и на их совокупное действие, следовательно, на то, в чем, собственно, и заключается проявление закона цен, то мы получим следующую малоутешительную картину: истинное перемешано с полуистинным и ложным, и все это очень слабой внутренней связью соединяется в некоторое нестройное целое.

При подобном положении дел нисколько не удивительно, если такой строгий критический ум, как Нейманн, потерял всякую надежду получить хоть какой-нибудь здоровый плод от столь хилого учения и, чтобы только устранить ошибки и недоразумения, которыми кишит оно, серьезно советовал лучше совсем отвергнуть весь закон спроса и предложения153.

Должны ли мы признать правильным безусловно отрицательное отношение к закону предложения и спроса? Нет, конечно, нет. Как несомненно, что в течение целых тысячелетий хлебные цены падали после хороших урожаев и поднимались после плохих, точно так же несомненно, что существует истинный закон предложения и спроса, раскрыть который и обязана теория. Учение о предложении и спросе нужно не отвергнуть, а только реформировать: в старую форму требуется влить новое содержание. И я думаю, что это не так трудно сделать. Мне кажется, что все недостатки старой теории проистекают из одного источника, потому и искоренить их можно одним ударом: в центр всего учения следует поставить ту мысль, что цена всецело является продуктом субъективных оценок материальных благ участниками обмена. Этим разрешается и приводится в порядок все. Значительная часть старых факторов подтверждается, другая часть их исправляется; вполне пригодные, но расплывчатые понятия "интенсивность", "активность" спроса и предложения и т. д. получают ясное и точное определение; в пеструю кучу прежних факторов вносятся внутренняя связь и логический порядок, и в формуле "оценки товара предельными парами" мы приобретаем, наконец, вполне ясное и точное выражение для высоты цен, которые должны получаться в результате действия всех этих отдельных моментов.

Очень характерно, что мысль о возможности все явления цены объяснить субъективными оценками высказывалась уже представителями старой теории. "Мы видим, – говорит Pay, – что в предложении, как и в спросе, главную движущую силу составляет конкретная ценность"154. Но в то время само учение о субъективной ценности было развито еще слишком мало, для того чтобы служить совершенным орудием для объяснения цен. При помощи его удалось объяснить, правда, многое в области феноменов цены, но еще далеко не все, и вот, чтобы заполнить пробелы, экономисты вынуждены были хвататься за разные неоднородные факторы. Но опять-таки в высшей степени характерно, что каждый шаг, который делали экономисты в этом направлении, сопровождался неудачами. Хотя экономисты никогда не удалялись от истины слишком далеко, зато они никогда не постигли и самой истины; оттого их рассуждения отличаются неточностью, неясностью, ошибочностью: таково учение о платежеспособности, таково учение об издержках производства как о факторе, которым определяется интенсивность предложения, таково учение об активном спросе и активном предложении, такова, наконец, и общая формулировка закона спроса и предложения. Можно смело сказать: все, что есть истинного и ценного в учении о предложении и спросе, – все это оказывается истинным и ценным именно потому, что старые экономисты, по крайней мере по существу дела, выводят цену преимущественно из субъективной ценности товара; а все, что есть в учении о предложении и спросе ошибочного и несовершенного, – все это является ошибочным и несовершенным именно потому, что старые экономисты не выдерживают до конца эту плодотворную точку зрения.

6. Закон издержек производства

Рыночные цены материальных благ, количество которых может быть увеличиваемо путем производства до каких угодно размеров, обнаруживают тенденцию уравняться в конце концов с издержками производства. Причина этого явления заключается в следующем. Рыночная цена рассматриваемого рода материальных благ не может долго держаться ни значительно выше, ни значительно ниже уровня издержек производства. Если цена в течение известного периода времени поднимается значительно выше издержек производства, то производство соответствующего товара становится особенно выгодным для предпринимателей. Это обстоятельство не только побуждает прежних предпринимателей расширять свои предприятия, дающие громадную прибыль, но и привлекает в чрезвычайно прибыльную отрасль промышленности новых предпринимателей. Таким образом увеличивается количество продукта, доставляемое на рынок, а этим, наконец, в силу закона предложения и спроса дается толчок к понижению цены. Если же, наоборот, в течение известного периода рыночная цена падает ниже издержек производства, то продолжать производство соответствующего товара становится убыточным, благодаря этому предложение товара на рынке сокращается, а это в силу закона предложения и спроса должно повести в конце концов опять к повышению рыночной цены. Такова в самых общих чертах сущность закона издержек производства, давным-давно известного как в практической жизни, так и в экономической литературе.

Я не могу и не хочу здесь касаться множества вопросов, разрешение которых потребовало бы детального анализа соответствующих явлений; таковы вопросы о том, какие именно издержки играют решающую роль при установлении цены – издержки производства или же издержки воспроизведения, а при неодинаковом уровне издержек – высший, низший или же средний уровень издержек; далее, какие именно элементы нужно причислять к издержкам и т. п. Тщательную и по большей части правильную разработку этих вопросов можно найти в любом учебнике политической экономии. Нас интересует здесь только один вопрос – это вопрос о месте, какое должен занимать закон издержек производства в системе теории цен.

В этом отношении нужно заметить, что закон издержек производства является не общим законом цен наряду с законом предложения и спроса, а лишь частным законом цен, входящим в рамки закона предложения и спроса.

Закон издержек производства – частный закон цен, ибо, как известно, ему подчиняется лишь область материальных благ, количество которых может быть увеличиваемо посредством производства до каких угодно размеров, между тем как на многие важные разряды материальных благ – каковы, например, вся земля, все "монопольные материальные блага" и т.д. – действие его не распространяется вовсе. Мне кажется поэтому, что Нейманн совершенно не прав, приписывая закону издержек производства значение общего закона цен155. Подобное притязание можно объяснить только тем, что Нейманн не придает вообще никакого значения "мнимому" закону предложения и спроса, благодаря чему закон издержек производства, несмотря на ограниченность сферы его действия, приобретает характер по крайней мере относительно общего закона цен.

Далее, закон издержек производства стоит не вне закона предложения и спроса, и еще менее можно говорить о противоположности его этому последнему – нет, закон издержек производства укладывается в рамки закона предложения и спроса. Он содержит в себе лишь частное, более точное определение закона предложения и спроса, действие которого он предполагает повсюду и от которого он заимствует свою собственную силу. Закона издержек производства совсем не могло бы существовать, если бы не существовало предложения и спроса. Закон издержек производства нельзя обосновывать, не ссылаясь на действие закона предложения и спроса. Приглашаю всякого, кто несогласен со мной, дать и опубликовать какое-нибудь другое обоснование закона издержек производства.

При таком положении дела позиция Нейманна, который отрицает закон предложения и спроса и при этом признает закон издержек производства за закон, мне кажется очень шаткой, потому что она основывается на внутреннем противоречии. Если постоянно обнаруживающаяся гармония между ценой и издержками производства, существование которой никак нельзя отрицать, объясняется только тем, что всякое отклонение цены от нормы издержек производства немедленно возбуждает работу предложения и спроса, которая и исправляет цену, снова приводя ее в соответствие с нормой издержек производства, то регулярность, с какой действуют исправляющие факторы, не может, очевидно, быть маловажнее той регулярности, с какой обнаруживается само исправление. А если признать, что результат, а именно гармония между издержками производства и ценой, обнаруживается достаточно регулярно, чтобы заслуживать названия законосообразности, то нельзя будет не признать этого свойства и за функцией причины, т. е. предложения и спроса, от постоянного действия которой только и зависит регулярное проявление следствия.

Еще более странным кажется нам при подобном положении дела то, что некоторыми случаями, когда материальные блага подчиняются в сущности действию закона издержек производства, Нейманн, – да и не он один156 , – думает воспользоваться даже как доказательством против правильности закона предложения и спроса. В известных случаях, рассуждает он, цена изменяется, если изменение происходит лишь в издержках производства, отношение же между предложением и спросом остается прежним, а это служит доказательством того, что образование цен в упомянутых случаях зависит вовсе не от отношения между предложением и спросом. Кто знает, какие отношения существуют между обоими законами цен, тот сразу сообразит, что такого рода аргументация основывается на каком-нибудь недоразумении; и действительно, анализируя подобные случаи, очень нетрудно показать, что на самом деле изменения происходят тут не только в издержках производства, но и в отношении между предложением и спросом157.

До сих пор я опровергал возражения со стороны противников; теперь я должен сам сделать себе возражение, без опровержения которого наши тезисы не могут изъявлять притязания на несомненность. Я утверждал выше, что когда материальные блага подчиняются действию закона издержек производства, то они не перестают все-таки подчиняться и действию закона предложения и спроса. Но закон предложения и спроса – в том толковании, какое мы ему дали, – говорит, что цена определяется субъективными оценками товара со стороны покупателей и продавцов; в силу же закона издержек производства цена определяется, напротив, издержками изготовления товара. Спрашивается: не существует ли противоречия между этими двумя положениями?

Нет, эти положения нисколько не противоречат одно другому. Мы не находим тут никакого противоречия, точно так же как в теории субъективной ценности мы не нашли никакого противоречия между положением, согласно которому субъективная ценность определяется предельной пользой, и положением, согласно которому субъективная ценность определяется издержками производства. Соображения, которые там и здесь приводят нас к разрешению кажущегося противоречия, совершенно одинаковы, только здесь, благодаря тому, что нам приходится теперь иметь дело с явлениями обмена, благодаря тому, что феномен из индивидуального хозяйства переносится в общество, каждый член нашего рассуждения облекается в более сложную форму. Если оставить в стороне все казуистические придатки, которыми обыкновенно осложняется суть дела в практической жизни, то взаимные отношения между ценностью, ценой и издержками производства можно будет изобразить вкратце в следующем виде.

Исходным пунктом образования ценности и цены являются субъективные оценки готовых продуктов их потребителями. Субъективными оценками определяется спрос на эти продукты, против которого в качестве предложения выступают прежде всего запасы готовых товаров, имеющиеся у производителей. Точкой пересечения оценок товара со стороны потребителя и производителя, высотой оценки товара предельными парами определяется известным нам путем цена, и притом, разумеется, для каждого рода продуктов отдельно. Так, например, цена железных рельсов определяется отношением между предложением и спросом на рельсы, цена железных иголок – отношением между предложением и спросом на иголки; точно так же цена всех других продуктов, изготовленных из производительного материального блага "железо", – заступов, сошников, молотков, листового железа, котлов, машин и т.д. – определяется отношением между предложением именно перечисленных специальных видов продуктов и спросом на них.

Чтобы яснее представить сущность дела, предположим, что отношения между потребностями в различных железных вещах и наличными запасами этих вещей, а следовательно, и их первоначальные цены весьма неодинаковы, а именно: цена количества товаров, которое может быть произведено из одной и той же единицы производительного средства, например из одного центнера железа158 , колеблется между одним гульденом для самого дешевого рода продуктов и десятью гульденами для самого дорогого.

Посмотрим, что у нас получится. Высотой рыночной цены, какую может получить каждый производитель за свой продукт, определяется высота субъективной (меновой) ценности, какую он придает продукту159 , а так как ценностью продукта определяется в свою очередь ценностью производительных средств, из которых он изготовлен160 , то каждый производитель будет оценивать единицу производительных средств – в данном случае центнер железа – наравне с рыночной ценой произведенного из нее продукта, следовательно, производитель самого дешевого товара – в один гульден, другой – в два гульдена, третий – в три и т.д., производитель самого дорогого товара, наконец, – в десять гульденов161.

Имея в виду эту оценку, каждый из производителей отправляется на железный рынок, чтобы купить материальное благо "железо", необходимое ему для продолжения своего производства. Размеры спроса, предъявляемого здесь каждым производителем, определяются тем количеством товара, для которого он надеется найти сбыт; интенсивность спроса определяется вышеуказанной оценкой; каждый производитель решится дать за единицу производительных средств в крайнем случае столько, сколько он сам может выручить от продажи товара своим покупателям; следовательно, первый будет расположен дать за центнер железа до одного гульдена, второй – до двух гульденов и т. д., наконец, последний – до 10 гульденов. Таков спрос. Предложение выражается в запасах железа, находящихся в руках горнопромышленников и горнозаводчиков. Железо будет куплено, как мы знаем, наиболее сильными по своей обменоспособности покупателями, и притом по цене, которая необходимо должна установиться в пределах между оценкой товара последним активным покупателем и оценкой товара первым из отказавшихся от покупки конкурентов. Если, как это случается постоянно на крупных рынках, оценки товара, принадлежащие многим покупателям, расходятся между собой незначительно, то указанные выше пределы будут настолько узки, что цена должна во всяком случае подходить весьма близко к оценке товара последним активным покупателем, и потому мы можем, не делая значительной ошибки, принимать эту самую оценку за основу для определения высоты цены. Предположим, что в качестве последнего покупателя заключает меновую сделку тот производитель, который оценивает центнер железа в 3 гульдена, и что, следовательно и рыночная цена устанавливается в 3 гульдена.

Тогда получим следующее: цена железа, в которой выражаются издержки производства, определялась прежде всего оценкой железа последним активным покупателем, а эта последняя в свою очередь – рыночной ценой произведенного из железа продукта. Но этот продукт отличается особенными свойствами. Если цена центнера железа равняется 3 гульденам, то производство всех тех продуктов, рыночная цена которых стоит выше 3 гульденов, а также и того продукта, рыночная цена которого равна 3 гульденам, может продолжаться и впредь без убытка для производителей, между тем как дальнейшее производство всех продуктов, рыночная цена которых ниже 3 гульденов, оказывается экономически невозможным Следовательно, тот продукт, рыночная цена которого равна 3 гульденам, является последним или самым малоценным, на изготовление которого экономический расчет еще позволяет употребить производительное материальное благо "железо"; это, как мы назвали его раньше, предельный продукт. Таким образом, в области рыночных цен мы встречаемся с тем же самым явлением, которое мы видели в сфере субъективной ценности. Как субъективная ценность производительных материальных благ находится в зависимости от ценности их наименее ценного или предельного продукта, совершенно так же цена производительных материальных благ, или материальных благ, входящих в состав издержек производства, определяется ценой их предельного продукта.

Но к этому присоединяются еще другие явления. Производство тех продуктов, рыночная цена которых стоит выше 3 гульденов, дает соответствующим производителям возможность получать некоторую премию, которая побуждает их к расширению производства, к увеличению предложения. Чем сильнее расширяется предложение, тем ниже опускается, как мы знаем, точка равновесия между предложением и спросом, а следовательно, и высота оценки товара предельными парами, которой определяется его цена, – до тех пор, пока цена-равнодействующая для соответствующих продуктов не достигнет, наконец, нормы в 3 гульдена. Вместе с тем производители перестают получать премию, а потому исчезает и побуждение к дальнейшему расширению производства. Наоборот, те продукты, рыночная цена которых стоит ниже 3 гульденов, сперва совсем не могут производиться. Если на них не существует спроса настолько интенсивного, чтобы покупатели могли дать из них 3 гульдена, то они не производятся больше и на будущее время. Если же по крайней мере часть покупателей изъявляют готовность дать за них 2 гульдена, то благодаря временной приостановке производства и вызванному ею сокращению предложения цена-равнодействующая повышается до 3 гульденов, после чего производство опять может продолжаться регулярно. Таким образом, всегда через посредство субъективных оценок, из которых проистекают цены, все рыночные цены однородных продуктов, стоявшие первоначально выше цены предельного продукта, понижаются до уровня этой последней, а все рыночные цены, которые первоначально были ниже цены предельного продукта, поднимаются до этого же самого уровня; этим путем и создается повсеместное совпадение издержек производства и цены.

На основании всего сказанного мы можем выставить следующие положения касательно отношений между издержками производства и ценой:

1. Для материальных благ, количество которых может быть увеличиваемо при помощи производства до каких угодно размеров, существует принципиальное тождество между издержками производства и ценой (это положение нужно принимать с многочисленными оговорками, подробно излагать которые мы считаем здесь излишним).

2. Тождество это получается благодаря тому, что цена продуктов является элементом определяющим, а цена производительных средств – элементом определяемым162.

3. В частности, решающую роль играет цена предельного продукта, т.е. наименее ценного продукта, на производство которого хозяйственный расчет еще позволяет употребить единицу производительного средства.

4. К этой цене приспособляются при посредстве издержек производства цены всех остальных продуктов, однородных с предельным продуктом.

5. Все это совершается через посредство игры субъективных оценок или их равнодействующих, так что закон издержек производства проявляется не вопреки и не наряду, а в пределах законов предельной пользы и предельных пар.

Я кончаю, хотя следовало бы сказать еще очень многое. Никто лучше меня самого не видит тех пробелов, которыми страдает моя работа. Да я совсем и не имею претензии дать полное изложение теории ценности и цены, теории субъективной и объективной ценности. Самое большее, на что я могу рассчитывать, – это то, что мне удалось наметить тот путь, который, по моему глубокому убеждению, ведет к полной и стройной теории. Несмотря на все недостатки моего опыта, я сумел, надеюсь, доказать следующие две истины: во-первых, поскольку вообще принимаются в расчет чисто хозяйственные мотивы, дуалистическое объяснение явлений ценности и цены двумя различными принципами "пользы" и "издержек производства" представляется и ненужным, и неудовлетворительным; напротив, объяснение феноменов ценности и цены одним и тем же принципом оказывается выше не только по внешней простоте, но и по внутренней последовательности и в смысле полного согласия с фактами; во-вторых, этот единый принцип, которым мы старались объяснить все, является самым естественным и простым, какой только вообще можно взять за исходный пункт для исследования феноменов ценности и цены, он почерпнут из самой сущности дела; не подлежит ни малейшему сомнению, что основа и цель всякой хозяйственной деятельности людей заключается в получении возможно большей суммы жизненного благополучия, а мы объясняем отношение людей к материальным благам именно тем значением, какое представляют они с точки зрения человеческого благополучия.

 

 



001 Schonberg's. Handbuch der politischen Okonomie. Ed. 2. Т. I. S. 156.
002 Menger. Grundsatze der Volkswirtschaftslehre. Wien, 1871. Ch. III.
003 Wieser. Ursprung und Hauptgesetze des wirtschaftlichen Wertes. Wien, 1884.
004 Schonberg's Handbuch der pol. Okonomie. Ed. 2. S. 156-173.
005 Или, быть может, это упущение нельзя ставить в вину авторам специальных отделов "Руководства" о "Понятиях ценности" и об "Образовании цены", быть может, оно является результатом недосмотра, допущенного при составлении плана для всего коллективного труда?
006 Здесь я придерживаюсь вполне правильной, на мой взгляд, терминологии Нейманна (Handbuch. S. 157), с которым я довольно сильно расхожусь, однако ж, в определении самих понятий субъективной и объективной ценности. Поэтому возражение Вагнера (Wagner. Grundlegung. Ed. 2. S. 51. А. 10), справедливое по отношению к Нейманну, не может иметь силы по отношению к нашему разделению ценностей.
007 Эта сторона дела прекрасно разъяснена в статье Вольфа "К учению о ценности" ("Zur Lehre vom Wert"), которая должна была печататься одновременно с моей работой и с которой благодаря любезности автора я имею возможность познакомиться еще в рукописи.
008 Ср. Wolf. Zur Lehre vom Wert.
009 Handbuch d. pol. Ok. S. 156
010 Если, как утверждает вслед за Вигандом Вольф в цитированной выше статье, древнее слово verd, существовавшее у северных народов, в самом деле означало сперва цену выкупа, а потом цену вообще, то более правдоподобной нужно считать вторую из гипотез, изложенных в тексте.
011 Jevons. Theory of political economy. Ed. 2, P. 82.
012 Когда Вольф в цитированной выше статье ("Zur Lehre vom Wert") предлагает считать объективную меновую ценность и все вообще объективные ценности лишь "ненастоящими ценностями", то он высказывает, на мой взгляд, вполне верную мысль, но в неудовлетворительной форме. Несомненно, что упомянутые выше понятия принадлежат к совершенно иной категории, нежели наша субъективная ценность (которую Вольф обозначает другим именем, но понимает точно так же, как и мы). Однако ж при теперешнем положении дел едва ли возможно, основываясь на одном только указанном различии, требовать, чтобы право на название "ценность" признавалось исключительно лишь за субъективной ценностью и чтобы объективная ценность считалась неправомерной носительницей этого имени
013 Самую яркую иллюстрацию этого положения может дать простое сопоставление различных определении ценности, пользующихся широкой известностью: "Ценностью называется степень способности данной вещи содействовать достижению человеческих целей" (Pay); "Хозяйственная ценность материального блага есть то значение, которое имеет оно для целесознательной деятельности хозяйствующего человека" (Рошер), "Ценность есть мера власти природы над человеком" (Кэри); "Ценность есть отношение двух обмениваемых услуг" (Бастиа); "Ценность – это отвердевшее рабочее время" (Маркс).
014 Smith. Wealth of Nations. В. I. Ch. IV; Ricardo. Principles of political economy. I, i: Malthus. Definitions in political economy. Ch. II, def. 4. "Потребительная ценность – то же самое, что полезность" (ср. также Hermann. Staatwirtschaftliche Untersuchungen, 1832. S. 4).
015 Storch. Cours d'economie politique. Paris, 1823. Т. I. P. 48; Friedlander. Theorie des Wertes, 1852. S. 48.
016 Ср., между прочим. Rau. Volkswirtschaftslehre. Ed. 8. Т. I. S. 87; Knies. Lehre vom Wert. Zeitschrift fur die gesammte Staatswissenschaft, 1855. S. 423.
017 Статья в "Tubinger Universitatsschriften", 1862, Ch, V. S. 10 (Wert ist die Bedeutung, welche das Gut vermoge seiner Brauchbarkeit fur das okonomische Zweckbewasstsein der wirtschaftlichen Personlichkeit hat).
018 Schaffle. Gesallschaftliches System. Ed. 3. Т. 1. S. 166.
019 Ср., например, Mangoldt. Grundriss der Volkswirtschaftslehre. Ed. 2. обработанное Клейнвехтером. S. 2. Гораздо лучше, прямо даже превосходно, все то, что говорит на этот счет Мангольдт в своей "Volkswirtschaftslehre", переработанной для "Библиотеки коммерческих наук" (Bibliothek der gesammten Handelswissenschaften. 1868. S. 132): "Ценностью называется значение, придаваемое определенным предметам ввиду того, что их утрата причиняет человеку страдание". К сожалению, эта плодотворная мысль впоследствии не получила у Мангольдта надлежащего развития.
020 Menger. Grundsatze der Volkswirtschaftslehre. Wien, 1871. S. 78; "Ценностью называется, следовательно, то значение, которое приобретают для нас конкретные материальные блага или количество материальных благ, благодаря тому, что в деле удовлетворения наших потребностей мы сознаем свою зависимость от обладания ими". За последнее время сторонником воззрения Менгера заявил себя, между прочим, Пирсон в своих превосходных сочинениях о "Staathuishoudkunde" ("Наука народного хозяйства") (Leerbroek, 1884. Т. I. S. 49; Grondbeginselen. Ed. 2, 1886. S. 312). На той же точке зрения стоит Визер в своем глубоко продуманном исследовании о "происхождении и основных законах хозяйственной ценности" (Wieser Ursprung und Hauptgesetz des wirtschaftlichen Wertes. Wien, 1884), а отчасти также и Вольф в своей статье "К учению о ценности" (Zur Lehre vom Wert, 1886). Близко подходят к воззрениям Менгера остроумные руководители "математического направления" в политической экономии, хотя их исследования по логической ясности и законченности и уступают исследованиям первого: ср. в особенности Джевонса (Theory of political economy. Ed. 2. 1879. Ch. III) и все сочинения Вальраса. Но у многих других из новейших экономистов все еще сохраняется прежняя неясность во взглядах на ценность. Даже такой выдающийся теоретик, как Нейманн, называет основой ценности попеременно то простую пригодность для человеческих потребностей (Schonberg's Handbuch der politischen Okonomie. Ed. 2. S. 156 ( 6 А) или полезность (Ibid. S. 164, al. 4 и 5), то опять важность (S. 163, Е. S. 164, в начале) и тем самым обнаруживает полное непонимание коренного различия между простой полезностью и действительной важностью вещи с точки зрения человеческого благополучия. Из всех названных выше сочинений, в которых излагается новейшая теория ценности, сочинения Менгера и Визера являются самыми главными. Пользуюсь этим случаем, чтобы рекомендовать их читателю как капитальные сочинения по политической экономии и вместе с тем открыто заявить, что многие идеи, развиваемые мною в настоящей статье, принадлежат вышеупомянутым писателям
021 Едва ли нужно оговариваться, что слово "благополучие" я употребляю здесь в самом широком смысле: оно обнимает не только эгоистические интересы субъекта, но и все вообще, что представляется для него желательным и необходимым.
022 Против воззрения на ценность как на чисто субъективный феномен особенно горячо восстает Вольф в статье, на которую мы ссылались уже не раз; но ввиду очевидной нелепости этого взгляда горячность, обнаруживаемая нашим автором в данном случае, как ни справедливы его возражения, кажется нам излишней.
023 Rau. Volkswirtschaftslehre. Ed. 8. Т. I. § 62; после него многие другие экономисты.
024 Эта мысль правильно сформулирована Шеффле (Schaffle. Gesellschaftliches System. Ed. 3. Т. I. S. 171).
025 Wagner A. Lehrbuch der politischen Okonomie. Band I. Grundlegung. Ed. 2. S. 52. Впрочем, по моему мнению, для того, чтобы быть вполне верным, приведенное замечание нашего выдающегося экономиста должно быть выражено в более резкой форме; а именно я думаю, что представление, лежащее в основе абстрактной родовой ценности, не только не побуждает нас необходимым образом, но само по себе и совсем не побуждает нас к деятельности.
026 Самая замечательная попытка в этом роде принадлежит Бруно Гильдебранду (см. Hildebrand. National Okonomie der Gegenwart und Zukunft. Frankfurt, 1848. S. 318). По мнению Гильдебранда, прежде всего каждый род материальных благ в целом приобретает себе совокупную ценность "сообразно размерам и значению человеческих потребностей, им удовлетворяемых". Потом эта совокупная родовая ценность распределяется посредством деления между всеми отдельными экземплярами, входящими в состав данного рода. Совокупная ценность рода – это делимое, а число экземпляров – это делитель, частное представляет собой ценность отдельного экземпляра. Вполне естественно, что, чем больше делитель, тем меньше частное, – отсюда, по учению Гильдебранда, поразительно низкая ценность отдельных экземпляров материальных благ, принадлежащих к самым полезным, но чрезвычайно богатым по своему составу родам.
027 Ср. Menger. Grundsatze der Volkswirtschaftslehre. S. 93.
028 В этой части своей работы я еще не имею в виду заниматься объяснением феноменов обмена: исследованию этих феноменов посвящена вторая часть моей работы, в которой излагается "теория объективной меновой ценности". Но все-таки в тех случаях, когда возможность обмениваться оказывает влияние на субъективную ценность материальных благ, мы должны по крайней мере упоминать о ней как о существующем факте, с которым приходится считаться и теории субъективной ценности.
029 Или также материальных благ другого рода, способных заменять их. Эта оговорка имеет не столько принципиальное, сколько чисто казуистическое значение. Потому-то я и не ввожу ее, как и многие другие детали, в наше принципиальное исследование. Подробности см. ниже.
030 См. предыдущее примечание.
031 Wieser. Uber den Ursprung und Hauptgesetze des wirtschaftlichen Wertes. S. 128.Джевонс употребляет выражения "final degree of utility" (предельная степень пользы) и "terminal utility" (предельная польза) (Jevons. Theory of political economy). У Менгера, который впервые дал ясное истолкование рассматриваемому закону, не вводя, впрочем, никакого нового термина, этот закон формулирован следующим образом: "В каждом конкретном случае от обладания определенной частью всей массы материальных благ, находящихся в распоряжении хозяйствующего лица, зависит лишь удовлетворение тех из потребностей, обеспеченных общим количеством материальных благ, которые имеют для данного лица наименьшее значение, и потому ценность этой части имеющейся в его распоряжении массы материальных благ равняется для хозяйствующего лица тому значению, которое представляет для него удовлетворение наименее важных из потребностей, обеспеченных общим количеством материальных благ" (Menger. Grundsatze der Volkswirtschaftslehre. S. 98).
032 Hildebrand. Nationalokonomie der Gegenwart und der Zukunft. S. 318; см. прим. на S. 28-29.
033 Wieser. Op. cit. S. 129.
034 Тем не менее я едва ли осмелился бы останавливать внимание читателя еще некоторое время на том же самом предмете, да, пожалуй, и предшествующие соображения свои изложил бы покороче, если бы пример некоторых выдающихся писателей, выступавших критиками моих предшественников в деле развития теории предельной пользы, особенно пример Шеффле и Дитцеля, не убеждал меня в том, что нам предстоит еще долго и подробно разъяснять основы нашей теории, прежде чем будет устранена возможность всяких недоразумений.
035 Особенно для богатых людей, покупающих жемчуг и алмазы!
036 Тут нам могут возразить, что существование высоких цен в подобных случаях с уверенностью позволяет заключить лишь о возвышении меновой ценности их, субъективная же потребительная ценность может оставаться при этом неизмененной. На это я отвечу: требование высоких цен (или их предложение) предполагает уже и высокую субъективную оценку товара, тогда как готовность, с какой в нормальное время безвозмездно уступают другому, например, воду для питья, служит ясным доказательством того, что вещь, которой мы так щедро оделяем всякого желающего, и с субъективной точки зрения не представляет никакой особенной ценности в наших глазах.
037 И действительно, мне кажется, что возражения против теории предельной пользы, с которыми выступил недавно Шеффле в статье, посвященной разбору книги Визера "Оbеr den Ursprung und die Hauptgesetze des wirtschaftlichen Wertes", основываются в сущности на полном непонимании критикуемого учения (статья Шеффле напечатана в "Zeitschtrif bur die gesammte Staatswissenschaft". 1885. S. 451). Подробнее об этом мы скажем ниже.
038 Потребность в определении ценности материальных благ ощущается преимущественно в двух случаях: во-первых, когда дело идет об отделении вещи от имущества, об ее отчуждении, т. е. когда предполагается вещь подарить, продать или променять, потребить и т. д.; во-вторых, когда дело идет о присоединении вещи к имуществу, о приобретении ее. Психологическая основа оценки несколько неодинакова по внешности в том и в другом случае. Вещь, которая у нас уже имеется, мы оцениваем по той потере, которую причиняет ее лишение, следовательно, по последней из тех потребностей, удовлетворение которых обеспечивалось прежде. Вещь, которой у нас нет, мы оцениваем, наоборот, по тому приращению пользы, которое достигается ее приобретением, т. е. по важнейшей из всех потребностей, которые мы уже не могли бы больше удовлетворять при нашем прежнем имущественном положении. Само собой разумеется, что и тем, и другим путем мы приходим к одному и тому же результату: последняя из потребностей, удовлетворение которой обеспечивается при наличии данной вещи, всегда оказывается тождественной с первой из тех потребностей, которые при отсутствии этой вещи не получают удовлетворения. В тексте я выбрал такую формулировку, которая пригодна как для того, так и для другого способа оценки.
По всей вероятности, у многих читателей возникает опасение, что определение предельной пользы по описанному в тексте методу представляет собой операцию слишком сложную и хлопотливую, которой им не приходится проделывать при определении ценности в практической жизни. Здесь я ограничусь пока лишь одним замечанием по этому поводу: выполнение упомянутой операции на практике, – тем более, что мы пользуемся при этом разного рода сокращениями и указаниями прежнего опыта, – требует гораздо меньше времени, нежели ее описание в теории. Впрочем, ниже я еще вернусь к только что упомянутому возражению и рассмотрю его подробнее
039 Zeitschrift f. die gesammte. Staatswissenschaft, 1885. S. 451. Ср. прим на с. 284.
040 В тексте мы упоминали до сих пор только о том случае, когда ценность значительной совокупности того или иного рода материальных благ может определяться неизмеримо выше ценности отдельной единицы. Однако в зависимости от различия конкретных условий может наблюдаться и обратное явление, когда совокупность материальных благ данного рода оценивается непропорционально низко по сравнению с отдельной единицей: а именно это бывает главным образом тогда, когда дело идет не об отчуждении, а о приобретении различных количеств материальных благ. Если бы у нашего поселенца, например, совсем не было хлеба, то покупка одного только первого мешка означала бы для него возможность поддержания жизни, прикупка каждого следующего мешка имела бы все меньшее и меньшее значение, и, следовательно, покупка пяти мешков представляла бы собой во всяком случае приобретение несравненно менее важное, чем ценность первого мешка, помноженная на пять: 5+4+3+2+1 меньше 5x5. Внимательный наблюдатель может и в нашей практической жизни встретить множество такого рода случаев, которые легко объясняются с точки зрения нашей теории.
041 Последнее бывает только или с единственными экземплярами, или с теми экземплярами материальных благ, которые случайно предназначены для удовлетворения именно самых маловажных нужд.
042 Поэтому положение Визера (Wieser. Ursprung und Hauptgesetze des wirtschaftlichen Wertes. S. 128), гласящее, что предельная польза всегда "должна принадлежать к сфере пользы, получаемой от материальных благ того же самого рода", следует принимать лишь с той оговоркой, которую делает при этом сам автор: он рассматривает дело в чистом виде, оставляя в стороне условия менового хозяйства
043 Для иллюстрации возьмем опять наш прежний пример – относительно украденного зимнего пальто. Мы имеем, с одной стороны, потребность в зимнем пальто, с другой – кроме утраченной вещи, предназначавшейся для ее удовлетворения, еще добавочные средства для покупки нового пальто. Предельная польза передвигается на того рода нужды, которые подвергаются урезке ввиду возмещения утраты. Она будет, следовательно, тем больше, чем, во-первых, дороже новое зимнее пальто, – обстоятельство, которое определяется отношением между спросом на зимние пальто и их предложением вообще, и чем, во-вторых хуже удовлетворяются у владельца украденного пальто другого рода потребности: в зависимости от различной степени состоятельности владельца предельная польза может колебаться, как мы видели выше, между отказом от прихотей и самыми чувствительными лишениями.
044 Развиваемым в тексте положениям нисколько не противоречит тот факт, что одни и те же вещи богатые нередко оценивают относительно, т. е. на деньги, выше, чем бедные: ведь для богатых и деньги представляют абсолютно меньше ценности, нежели для бедных.
045 Гораздо реже встречается возможность восполнить утрату вещи при помощи другого рода добровольно принятых па себя лишений; однако же казуист может найти или представить себе и такие случаи. Так, например, воспитатель, желающий закалить своего воспитанника в физическом отношении, может довести его до того, что мальчик станет смотреть на опыты терпеливого перенесения добровольно причиняемой себе боли как на любимую игру. Как ни редко встречаются подобного рода случаи, для теории все-таки важно установить, что труд и связанные с ним неприятности все-таки не являются единственным элементом, на котором может основываться определение ценности при рассматриваемых теперь нами исключительных условиях.
046 В своем знаменитом в истории нашей теории сочинении "Volkswirtschaftslehre" Менгер формулирует закон предельной пользы (S. 40) лишь в применении к нормальному случаю, вследствие чего эта формулировка страдает у него некоторой узостью. Визер (Ursprung und Hauptgesetze des wirtschaftlichen Werts. S. 104) обратил внимание и на исключительные случаи, но при этом впал в некоторую односторонность, приняв за основание для определения величины ценности в этих случаях только труд и сопряженные с трудом неудобства, да вдобавок и для теоретического примирения этих исключительных случаев с принципом предельной пользы он сделал слишком мало. Несколько раньше ту же самую мысль высказывал уже Мангольдт (Mangoldt. Volkswirtschaftslehre. 1868. S. 132). Но этот даровитый исследователь хотел, как кажется, подвести под вышеупомянутый принцип все случаи, в которых издержки производства оказывают влияние на ценность (Mangoldt. Ор. cit. S. 133), – этим он чересчур расширял сферу действия этого принципа (ср. ниже, главу VI), Что в моих воззрениях на ценность, изложенных выше, нет ничего общего с так называемой трудовой теорией ценности, как она развивается у Рикардо, Родбертуса и Маркса, – это мне нечего и разъяснять внимательному читателю, тем более что в другом месте (см. мое сочинение "Geschichte und Kritik der Kapitalzinstheorien", 1884. S. 428-444) я уже подверг обстоятельной критике вышеупомянутое учение. Но я считаю уместным высказать здесь свое отношение к теории ценности Шеффле, в которой на своеобразный манер совмещаются точка зрения пользы и точка зрения издержек.
По моему мнению, Шеффле приобрел себе почетное место в истории развития теория ценности двумя заслугами: во-первых, он нашел правильный признак для определения понятия ценности – "важность" или "значение", а во-вторых, он чрезвычайно удачным и остроумным образом применил теорию субъективной ценности к теории объективной меновой ценности. Ядро же его учения о ценности, напротив, основывается на неудовлетворительном и неясном компромиссе между двумя различными принципами. Шеффле развивает ту мысль (всего подробнее в своем сочинении "Das gesellschaftliche System". Ed. 3. 1873, из которого я и беру цитаты), что ценностью вообще называется "то значение, которое связывается с вещью" (S. 162). Что же касается, в частности, хозяйственной ценности, то "с точки зрения хозяйственной деятельности человека ценность представляет столько же разнообразных сторон, сколько существует хозяйственных соображений и расчетов". А так как целью этих последних служит наивысшая польза и наименьшие расходы, то соответственно этому существует ценность, основанная на пользе (Nutzwert), или потребительная, и ценность, основанная на издержках (Коstenwert). "Значение, придаваемое определенной массе полезных вещей ввиду наименьших расходов (прежних, теперешних или будущих), которых требует их приобретение, называется ценностью, основывающейся на издержках, значение же, придаваемое вещам ввиду наивысшей пользы, какую можно извлечь из них, называет потребительной ценностью, или ценностью, основывающейся на пользе. Но истинно ценной в хозяйственном смысле слова является только такая вещь, которой признанная и взвешенная польза по крайней мере уравновешивает издержки, если не превышает их. Истинная хозяйственная ценность представляет собой величину, в которой уравновешиваются ценность, основывающаяся на издержках, и ценность, основывающаяся на пользе" (S. 166). Как именно понимает здесь Шеффле это "равновесие", видно из следующих его слов: "Хозяйственная ценность тем выше, чем больше ценность, основывающаяся на пользе, по сравнению с ценностью, основывающейся на издержках; она падает до нуля, когда обе ценности равны между собой; она превращается в отрицательную величину (Unwert), когда ценность, основывающаяся на пользе, оказывается меньше ценности, основывающейся на издержках" (S. 168). Итак, по мнению Шеффле, величина ценности определяется разницей между наивысшей пользой, какую может приносить вещь, и наименьшими издержками, с помощью которых можно ее изготовить. Это положение оказывается совершенно несостоятельным. Оно находится в резком противоречии с фактами, да и сам Шеффле принужден зачастую высказывать мнения, противоречащие этому положению. Предположим, что, будучи плохим спекулянтом, я вздумал построить в стране, где квартиры не отличаются удобством и где нет на них большого спроса, большой дом, который обошелся мне в 100 000 флоринов, но наемная ценность которого, определяющаяся капитализированной наемной платой, равняется 50 000 флоринов. Будет ли равняться "истинная№ хозяйственная ценность этого дома нулю или даже отрицательной величине? Конечно, нет, но при продаже дома я смогу, вероятно, реализовать положительную ценность величиной 50000 флоринов. Или предположим, что я спекулянт опытный и что дом свой я построил в такой местности, где его ценность, определяющаяся полезностью, достигает 120 000 флоринов. Спрашивается, неужели "истинная" ценность этого дома в самом деле будет равна лишь разности между 120000 и 100000 флоринов, т.е. 20000 флоринов? Опять-таки, разумеется, нет! Ценность моего дома будет равняться 120000 флоринов. Шеффле сам заявляет дальше, что все вещи, которые можно всегда получать без всяких расходов, ценности не имеют (S. 168, прим. 1). Совершенно верно, но это заявление противоречит приведенному выше основному положению нашего экономиста: ведь там, где ценность, основывающаяся на издержках, равна нулю, разница между ценностью, основывающейся на пользе, и ценностью, основывающейся на издержках, – разница, которую Шеффле называет "равновесием" той и другой, – оказывается тем значительнее, а следовательно, тем выше должна бы быть, по теории нашего экономиста, и ценность. Далее, Шеффле не признает за свободными материальными благами не только "истинной хозяйственной ценности", но и простой потребительной ценности, или ценности, основывающейся на пользе (S. 170). Опять-таки совершенно правильно, и опять-таки это противоречит основному положению нашего экономиста. В самом деле, ведь ценность, основывающаяся на пользе, определяется, по учению Шеффле, лишь "наивысшей пользой" и не имеет решительно никакой связи с издержками и лишениями ("лишения" Шеффле неоднократно приравнивает к издержкам или по крайней мере рассматривает их как нечто однородное с издержками; см. например, S. 168); а раз это так, то, очевидно, свободные материальные блага не могли бы лишиться ценности, основывающейся на пользе, благодаря тому только, что "они ничего не стоят, что приобретение их не сопряжено ни с какими усилиями". Все подобные противоречия свидетельствуют, с одной стороны, о той осмотрительности, с какой приступал Шеффле к решению конкретных задач, а с другой – о непригодности той формулировки, которую дал он общим принципам своей теории ценности. В одном месте (S. 175) Шеффле делает вполне верное замечание, что стремление избежать лишений, с которыми сопряжено приобретение материальных благ, и заботы о пользе, которую можно извлечь из них, имеют "один общий источник, глубоко коренящийся в человеческой психике". Вот из этого-то общего источника и нужно действительно выводить все явления ценности. Но в своей формуле "равновесия" Шеффле совершенно неправильно определил, каким образом и в какой мере польза и издержки участвуют в образовании ценности
047 Schellwien. Die Arbeit und ihr Recht. Berlin, 1882. S. 198.
048 Schonberg's Handbuch der politischcn Okonomie. T. 1. Ed. 2. S. 159.
049 Ibid.
050 Schellwien. Op. Cit. S. 198.
051 Например, решая вопрос, следует ли для какой-нибудь цели сделать расход в 20 флоринов, образованный человек будет рассуждать приблизительно так: "На эти деньги я могу десять раз сходить в театр". Между тем как один простодушный поселянин, которого я знал, любил в подобных случаях говорить: "Да на эти деньги я выпью целых 200 кружек пива".
052 Читатель, любящий очень тонкие различия, заметит, пожалуй, что положения "одно яблоко для меня столь же дорого, как и восемь слив" и "одно яблоко для меня в восемь раз дороже одной сливы" далеко нельзя считать однозначащими. В первом положении мы отнюдь не думаем выражать в цифрах количественную разницу между двумя наслаждениями; напротив, мы заявляем тут, что между обоими сравниваемыми наслаждениями нет никакой разницы. Такое суждение высказывать мы можем, но непосредственно измерять различия в интенсивности наслаждений мы не имеем возможности. Так заметит нам читатель, любящий чрезвычайно тонкие различия. Охотно соглашаюсь с моим предполагаемым противником. Однако ж первое из рассматриваемых положений логически приводит ко второму: второе положение является логическим выводом из первого. Пусть, например, мы не можем путем непосредственного сравнения определять в цифрах количественную разницу между наслаждением, получаемым от яблока, и наслаждением, получаемым от груши. Но раз мы имеем возможность констатировать, что одно яблоко для нас столь же дорого, как и восемь слив. а одна груша для нас столь же дорога, как и шесть слив, то мы имеем возможность окольным путем вывода из двух первых положений прийти и к третьему положению, что одно яблоко для нас на одну треть дороже одной груши. Для нашей теории совершенно безразлично, можем ли мы выводить такого рода цифровые определения непосредственно или же только косвенно, – лишь бы существовала какая-нибудь возможность выводить их. На той же точке зрения стоит и Визер, когда, с одной стороны, заявляет, что ценность в полном объеме измерима, а с другой – выражает мнение, что нам всегда приходится иметь дело лишь с одинаковыми, а отнюдь не с различными степенями интенсивности (см. его интересные замечания об "измеримости ценности" в книге "Ursprung und Hauptgesetze des wirthschaftlichen Wertes". S. 180).
053 Особенной многосторонностью употребления отличаются обыкновенно производительные материальные блага. Один и тот же кусок железа, например, может служить нам и в качестве шины, и в качестве гвоздя, и в качестве молота, и в качестве наковальни, и в качестве ножа, ножниц, иголки, меча, дверного крюка, и в качестве еще множества других вещей.
054 При поверхностном взгляде на дело может показаться, будто все сказанное нами сейчас находится в противоречии с тем, что мы говорили раньше. За основу для определения величины ценности мы принимаем теперь наибольшую предельную пользу, получаемую при различных несовместимых друг с другом способах употребления вещи, между тем как раньше мы доказывали, что когда непосредственная предельная польза вещи (или польза, даваемая последней вещью данного рода) выше косвенной предельной пользы этой вещи (или предельной пользы материальных благ данного рода, употребляемых путем обмена для замещения данной вещи), то ценность определяется наименьшей предельной пользой. Это кажущееся противоречие объясняется очень просто: в первом случае дело идет о выборе между несколькими способами употребления, для которых еще хватает наличного запаса материальных благ, во втором – о выборе между такими способами употребления, для которых наличного запаса не хватает. А как мы уже объяснили выше по другому поводу, наименее важная из нужд, которые еще удовлетворяются при наличии данной вещи, всегда совпадает с наиболее важной из тех потребностей, которые уже не получают удовлетворения при отсутствии этой вещи.
055 Смотря по тому, направляется ли "собственное потребление" на непосредственное удовлетворение жизненных потребностей или же на производство других материальных благ, потребительную ценность можно разделить на потребительную ценность в собственном смысле и на производственную ценность. Некоторые экономисты прямо различают три вида ценности вообще: потребительную, производственную и меновую, причем под потребительной ценностью разумеется лишь значение вещи в том случае, когда она употребляется для непосредственного удовлетворения потребностей.
056 См. в особенности Menger. Grundsatze der Volkswirtschaftslehre. Wien, 1871, S. 213.
057 Ср. Neumann в Schonberg's "Handbuch der polit. Okonomie" Ed 2 T. I. S. 156, особенно S. 156, прим. 70, и S. 163, прим. 93; затем Wolf. Zur Lehre vom Wert.
058 Ср. совершенно правильные замечания на этот счет у Нейманна (Handbuch der polit. Okonomie. Ed. 2. Т. I. S. 163, прим. 93).
059 Само собой разумеется, что и здесь опять-таки от специальных условий данного случая зависит, который именно из членов группы оценивается как комплементарный член группы, а которые оцениваются лишь как изолированные вещи. Если, например, у владельца полной группы комплементарных материальных благ хотят купить вещь А, он станет оценивать ее как часть целой группы, а вещи В и С, остающиеся изолированными, – как изолированные вещи, т. е. ниже. Если же, наоборот, у него покупают вещь С, то он будет оценивать ее как часть целой группы в 100 – (10+20), т. е. в 70, а вещи А и В как изолированные – только в 10 и 20.
060 Если бы вещь С тоже могла замещаться по более низкой "субституционной ценности", тогда мы получили бы случай, рассмотренный выше и предельная польза комбинированного употребления вообще не могла бы служить основой для определения ценности комплементарной группы.
061 Ср. Bernhardi. Versuch einer Kritik der Grunde fur grosses und kleines Grundeigentum. Petersburg, 1849. S. 198; Mithoff в Schonberg's "Handbuch der politischen Okonomie". Ed. 2. S. 692, и указанные там авторы. (cр. также Wieser. Ursprung und Hauptgesetze des wirtschaftlichen Werts. S. 170).
062 Социалистическую теорию ценности я подверг недавно в своем сочинении "Geschichte und Kritik der Kapitalzinstheorien" (Innsbruck, 1884. S, 427-444) настолько обстоятельной критике, что не считаю здесь нужным. еще раз возвращаться к этой теме.
063 "Здесь Родос, здесь прыгай" – употребляется в значении самое важное в этом. – Прим. ред.
064 Ср. замечания: Menger. Grundsatze der Volkswirtschaftslehre. S. 123; Wieser. Ursprung und Hauptgesetze des wirtsch. Wertes. S. 139.
065 Menger. Op. cit. S. 8.
066 Возможную и в области производительных материальных благ казуистическую особенность, заключающуюся в том, что приносимая вещью польза состоит не в удовлетворении потребности, а в предотвращении неудобств и неприятных ощущений, мне кажется, нет надобности рассматривать подробно, так как она имеет лишь совершенно подчиненное значение.
067 Подробнее об этом см. в моей книге "Geschichte und Kritik der Kapitalzinstheorien" (S. 163, 242, 255).
068 Скрыто – Ред.
069 Открыто – Ред.
070 Menger. Grundsatze etc. S. 123
071 Что касается постоянного капитала, то в данном случае можно принимать в расчет, конечно, только ту долю его, которая изнашивается в процессе производства.
072 См. мое сочинение о "Капитале и прибыли на капитал" ("Kapital und Kapitalzins"). Первая часть его вышла уже в 1884 г.; она содержит в себе "Историю и критику теорий прибыли на капитал" (Geschichte und Kritik der Kapitalzinstheorien. Innsbruck, 1884). Вторая часть, содержащая в себе положительную теорию прибыли на капитал, выйдет в свет в скором времени. В дополнение к сказанному в тексте я считаю уместным сделать здесь лишь следующие замечания. Рассматривая незначительное, но постоянное и правильное несовпадение, существующее между ценностью продуктов и ценностью употребленных на их производство производительных средств (издержки производства), большинство новейших экономистов приходят к выводу, что бросающимися в глаза материальными расходами (труд, земля, капиталы) далеко не исчерпывается вся совокупность издержек производства, что, кроме них, должна существовать еще некоторая идеальная часть издержек производства, на долю которой и падает потом недобор в общей ценности. По вопросу относительно природы этой нематериальной части издержек производства мнения наших экономистов расходятся. Одни из них усматривают ее в "воздержании" капиталиста, другие – в нормальной "работе" (сбережение и т.п.), третьи – в "пользовании" или "распоряжении" вложенными в производство капиталами. Однако ж против всех такого рода попыток объяснить прибыль на капитал можно сделать очень веские возражения. См. мою книгу "Geschichte und Kritik", etc., особенно S. 225, затем отдел VIII (Nutzungstheorien), IX (Abstinenztheorien), X (Arbeitstheorien).
073 Этого требует принцип хозяйственности: ср. Wieser. Ursprung und Hauptgesetze etc. S. 148.
074 Точнее говоря, один экземпляр материальных благ того и другого рода. Выражение, фигурирующее в тексте, я употребляю лишь ради краткости.
075 Ср. выше.
076 Wieser. Op. cit. S. 146.
077 "Grenzproduct" – так для краткости мы будем называть тот продукт, предельная польза которого оказывается наименьшею.
078 В особенности существование разделения труда и обмена много способствует тому, что и ценность промежуточных продуктов нередко устанавливается самостоятельно.
079 "Стало быть, – скажут нам, – в большинстве случаев мы совсем не думаем о предельной пользе, и, значит, ваша теория предельной пользы несостоятельна?" Нет, это не так. При всяком, даже самом поверхностном, расчете имеется в виду определить именно предельную пользу – тот элемент благополучия, который находится в зависимости от обладания данною вещью. Предельная польза никогда, даже при самых неверных оценках, не перестает служить руководящей нитью для определения ценности: ведь если мы не отмечаем на термометре десятые и сотые доли градуса, так это еще отнюдь не значит, что мы тут перестаем уже принимать за основу для измерения температуры высоту ртутного столба.
080 Если имущественное положение человека резко изменяется, например если богатый вдруг обеднеет, тогда ему, конечно, приходится радикальным образом изменить свои представления о ценности материальных благ, и прежде чем он успеет это сделать, горький опыт покажет ему, что те представления о ценности денег и т. д., к которым он привык прежде, теперь, при новом имущественном положении, оказываются совершенно ложными.
081 Изложенные выше взгляды, которые признала бы правильными большая часть теоретиков, за последнее время получили особенно яркую и красноречивую формулировку в статье Г. Дитцеля о книге Визера "Ursprung und Hauptgesetze des wirtschaftlichen Wertes" (статья эта напечатана в Conrad's Jahrbucher fur Nationalokonomie und Statistik. V. XI. В. 2. 1885. 8. 161). Разбирая сочинение Визера, в котором речь идет исключительно о субъективной ценности, Дитцель заявляет, что все это сочинение должно быть отнесено к области психологии, а отнюдь не политической экономии. По мнению Дитцеля, задача теории ценности заключается в том, чтобы "указать ту скрытую основу, которой определяются набегающие друг на друга волны товарных цен с их колебаниями вверх и вниз, отыскать ту тайную силу, которая вопреки субъективным воззрениям индивидуумов, наперекор протеевской натуре человека... позволяет с объективной несомненностью формулировать определенные законы движения меновой ценности материальных благ". Дитцель сомневается, чтобы "мы могли хоть с какой-нибудь надеждой на успех взять за исходный пункт для объяснения сложных феноменов общественно-экономической жизни субъективные представления о ценности, существующие у отдельных лиц", и не находит такого моста, "который бы перевел нас через пропасть, лежащую между субъективным представлением о ценности, существующим у отдельного индивидуума, с одной стороны, и хозяйственной жизнью целого общества – с другой". У меня так много точек соприкосновения с глубоко уважаемым мною ученым, что я не могу без крайнего сожаления указывать на существование разногласий между нами по столь фундаментальному вопросу. Я был бы очень рад, если бы моя настоящая работа побудила вновь заняться обсуждением этого вопроса, по которому, мне думается, далеко еще не сказано последнее слово.
082 Очень хорошо выясняет теоретическое значение ценности Нейманн, когда говорит о ней: "Она принадлежит, без сомнения, к числу важнейших политико-экономических понятий. Ею в последнем счете определяются доход, прибыль, имущество, благосостояние, богатство и т. д. Она-то, собственно, дает толчок и производству, обмену, купле-продаже, словом, почти всем актам хозяйственного оборота. Она является, далее... важным фактором образования цен, а следовательно, и заработной платы, прибыли на капитал и ренты и т. д. Можно даже прямо сказать, что на ценность нужно смотреть как на центр, около которого вращается и движется весь механизм нашего хозяйства" (Schonberg's Handbuch der politischen Okonomie. Ed. 2. Т. I. S. 165).
083 Здесь я опять ссылаюсь на цитированную выше статью Дитцеля, в которой хотя и в сжатой форме, но чрезвычайно ясно и резко обрисовано принципиальное различие наших точек зрения.
084 См. в особенности Knies. Der Kredit. Il. Halfte. Berlin, 1879. 8. 60. Ср. также мою Geschichte und Kritik der Kapitalzinstheorien. S. 428.
085 Например, по отношению к землям, ко всем монопольным и другого рода материальным благам, количество которых ограничено.
086 Neumann в Schonberg's "Handbuch der pol. Okonomie". S. 289.
087 "Power of purchase" – так называл меновую ценность уже Адам Смит ("О богатстве народов". Кн. 1. Гл. IV). Несколько менее удачными кажутся мне выражения, которыми предлагали обозначить меновую ценность другие экономисты: "ratio of a change" ("меновое отношение" – Jevons. Theory of Political Economy Ed. 2. Р. 88) или "Ruilvoet" ("меновая пропорция" – Pierson. Leerboek der Staathuishoudkunde. 1884. Т. I. S. 48). Выражения эти имеют такой смысл, который не позволяет употреблять их для обозначения свойств материальных благ или говорить о большей или меньшей степени их. Поэтому в бесчисленном множестве оборотов речи, свойственных как разговорному, так и научному языку, они не могут заменить собой термин "меновая ценность" – во всех подобных случаях пришлось бы прибегать к неуклюжим перифразам, тогда как выражение "меновая сила" чрезвычайно удобно во всех отношениях.
088 Malthus. Definitions in Political Economy. N. 47. "Цена – это количество денег, на которое обменивается товар".
089 Neumann в Schonberg's "Handbuch der politischen Okonomie". Ed. 2. Т. I. S. 174.
090 Neumann. Op. cit. S. 174.
091 В доказательство необходимости первого понятия Нейманн приводит одну статью (ст. 612) германского торгового уложения, в которой говорится, что ценность вознаграждения за известные убытки определяется рыночной ценой, а "за невозможностью определить рыночную цену" устанавливается экспертами. Но это постановление можно, нимало не изменяя смысла, выразить в следующей форме: ценность должна определяться по количеству материальных благ, представляющему собой рыночную цену соответствующих вещей, а когда такое количество нельзя установить, то ценность должна определяться экспертами. Точно так же в положении "вода, лед, снег приобретают в такие времена цену", слово "цена" вполне можно заменить выражением "способность обмениваться на известное количество материальных благ". Наконец, в доказательство необходимости второго из принимаемых им понятий цены Нейманн ссылается на фразу: "Цены земельных участков в нашем городе за последнее время понизились или повысились". Но эту же самую мысль можно выразить и таким образом: "Количество материальных благ, которое можно получить в нашем городе за земельные участки, увеличилось" и пр. – это будет несравненно лучше, чем: "Степень, в какой на земельные участки можно выменивать другие вещи, повысилась или понизилась"!
092 Само собой разумеется, что при этом нужно иметь в виду те изменения, которые происходят в самом мериле цен – в ценности денег.
093 У Нейманна та же самая мысль выражена в своеобразной форме в том отделе, где у него идет речь о законах цен; слово "цена" употребляет он исключительно во втором из признаваемых им значений (см. выше, в тексте), следовательно, как он сам заявляет, в смысле "меновой или покупательной силы" (См. Schongerg's Handbuch der politischen Okonomie. Ed. 2. Т. I. S. 263).
094 Schonberg. Handbuch der politischen Okonomie. Ed. 2. T. I. S. 148.
095 Ibid. S. 268.
096 Ibid. S. 296-334.
097 Cohn. Grundlegung der Nationalokonomie. Stuttgart, 1885. S. 487.
098 Оправдание существования. – Ред.
099 Cohn. Op. cit. Vorwort. S. V.
100 Я говорю о методологической части статьи Вагнера о "систематической политической экономии" ("Systematische National Okonomie") в "Jahrbucher fur Nationalokonomie und Statistik" Иог. Конрада. Т. XII. (1886 г.), особенно S. 229-243. Ср., далее, кроме замечательных "Untersuchungen uber die Methode der Sozialwissenschaften" Менгера (мне кажется, что между воззрениями Менгера и Вагнера как раз именно по самым фундаментальным вопросам нет незаполнимой пропасти), превосходные "Beitrage zu Methodik der Wirtschaftswissenschaft" Дитцеля в Conrad's Jahrbucher fur Nationalokonomie und Statistik. Т. IX. (1884 г.). S. 17-44, 197-259, а также соответствующие сочинения Закса и Филипповича (Sax E. Uber das Wesen und die Aufgaben der Nationalokonomie; Philippovitsch E. v. Uber Aufgabe und Methode der politischen Okonomie).
101 Для того чтобы представить основной феномен в чистом его виде, указанное предположение нужно понимать именно в том узком смысле, какой придается ему в тексте. Если принять за основной "мотив", как это часто делается, вообще "стремление к хозяйственной выгоде" или даже просто "своекорыстие", то, как мы уже имели случай упоминать выше (см. с. 354-355, ср. Neumann в Schonbeg's "Handbuch der pol. Okon." Т. I. S. 286), здесь найдут себе место и такие специальные мотивы, которые оказывают на наши действия.влияние совершенно противоположное. Если же Нейманн полагает, напротив, что за основной мотив следует принять лишь своекорыстие определенной, никогда не изменяющейся интенсивности и силы, то он впадает в крайность. В самом деле, если в нашей душе совсем нет места никакому другому мотиву, кроме своекорыстия, то наиболее слабая степень его будет давать нашей деятельности то же самое определенное направление, что и наиболее сильная степень. Только тогда, когда требуется победить другие мотивы, соперничающие с данным мотивом, – только тогда на направление равнодействующей наших действий оказывает влияние также и степень силы мотивов.
102 Schonberg's Handbuch der pol. Okon. Ed. 2. T. I. S. 286; подотделы 2-4, затем 5.
103 Ср. в особенности очень резкие заявления Нейманна на S. 296: здесь он высказывает крайне невысокое мнение относительно ценности общего "закона издержек производства", а закон предложения и спроса даже отвергает совершенно.
104 Если, например, А оценивает свою лошадь в 5 ведер вина, а В оценивает ее в 15 ведер, то при обмене лошади на 10 ведер вина каждый выигрывает сумму ценности в 5 ведер вина. Если А оценивает лошадь в 8, а В – в 12 ведер вина, то при обмене лошади на 10 ведер каждый выигрывает лишь ценность в 2 ведра. Если, наконец, и А, и В оценивают лошадь одинаково в 12 ведер вина, то В, разумеется, с удовольствием бы приобрел лошадь за 10 ведер или вообще за количество ведер ниже 12, но А не согласится, конечно, отдать ее (Menger. Grundsatze der Volkswirtschaftslehre. S. 155).
105 Ср. об этом споре у Менгера (Ор. cit. S. 173); затем также у Нейманна (Handbuch. T. I. S. 158).
106 См. в особенности конец гл. II.
107 Понятие обменоспособности, играющее очень важную роль при объяснении феноменов обмена и цены, впервые было применено к анализу соответствующих явлений Менгером (Menger. Grundsatze der Volkswirtschaftslehre. S. 186). Употребляемое Менгером для обозначении этого понятии выражение "меновая сила" (Tauschkraft) по некоторым терминологическим соображениям я считаю более удобным заменить словом "обменоспособность", В публикуемом здесь переводе данный термин Менгера переводится как "покупательная сила", где полностью соответствует описываемой Менгером ситуации монополии продавца. Термин "обменоспособность" более универсален, так как распространяется и на продавцов. (Прим. пер.)
108 Ср. Schaffle. Gesellschaftliches System der menschlichen Wirtschaft. Ed. 3. S. 187; особенно же Menger. Grundsatze der Volkswirtschaftslehre. S. 172-212. Основные условия образования цен Менгер превосходно выяснил еще в 1871 г. Но с тех пор экономисты совсем не пытались воспользоваться его анализом для развития теории цен. Это странное явление можно объяснить только тем, что за указанный период времени учение о спросе и предложении, для которого теория Менгера могла послужить вместе и опорой, и поправкой, совершенно потеряло кредит.
109 Опять-таки не следует забывать о втором, вспомогательном максимуме, который определяется в данном случае субъективной оценкой вещи со стороны самого покупателя. При сильной конкуренции между продавцами максимум этот редко получает практическое значение.
110 Если, например, покупатель ошибочно считает пригон лошадей на рынок менее значительным, чем каков он на самом деле, то легко может случиться, что, поспешив, он даст за лошадь более высокую цену, чем дал бы при близком знакомстве с положением дел на рынке. Влияние таких и тому подобных ошибок на установление цены теория цен, разумеется, не должна игнорировать, но заниматься ими следует не в первой части теории цен, где речь идет о простейшем, основном законе, а во второй, задача которой, как мы сказали, заключается в выяснении влияния второстепенных осложняющих факторов.
111 Чем опытнее участники меновой сделки, чем они лучше знают положение дела на рынке, тем скорее заканчиваются предварительные переговоры, во время которых обе стороны зондируют почву, назначая цены с большой осторожностью. Опытные дельцы, вполне освоившиеся с торговыми делами, воздерживаются совершенно от предложения крайних цен, зная заранее, что они не могут реализоваться, и с самого начала назначают цены, очень близкие к тем, которые устанавливаются в конце концов. Крайнюю степень сокращения представляют собою "цены без запроса", назначаемые одной стороной – продавцами. Устанавливая постоянные цены, продавцы отказываются от всякого предварительного зондирования почвы и хотят сразу угадать, какие рамки будут установлены для цен положением дел на рынке. Они должны стараться угадать эти рамки в точности, так как если они назначат цену ниже, то не получат всей выгоды, если же назначат цену выше, то им не удастся сбыть свой товар – покупатели пойдут к другим торговцам, их конкурентам. Правда, "цены без запроса" распространены не столько на вольном рынке, сколько в магазинах, в которых торговля не находится вполне под давлением конкуренции и в которых поэтому ошибка в назначении цены не так рискованна.
112 Если будут проданы лошади, принадлежащие В1, В2, В3, В4 и В5, то в качестве наиболее сильного по своей обменоспособности продавца останется В6, оценивающий свою лошадь в 215 флоринов, следовательно, выше, оценивает ее покупатель А6. При подобных условиях, как мы уже знаем, обмен между А6 и В6 оказывается экономически невозможным. То же самое в еще большей степени относится к продавцам В7 и В8, обменоспособность которых еще ниже.
113 Само собой разумеется, что постепенное повышение цены со стороны покупающих и постепенное понижение ее со стороны продающих не должны непременно совершаться независимо одно от другого; напротив, в большинстве случаев они совершаются одновременно.
114 Само собой понятно, что вывод, получаемый нами путем абстрактного анализа, осуществляется на практике тем полнее, чем свободнее могут все участники обмена следить за общим ходом дел на рынке, чем, следовательно, в большей степени меновые сделки носят публичный характер и чем больше они сконцентрированы. Если же, напротив, как это бывает обыкновенно, переговоры и сделки ведутся в группах, хотя и сообщающихся между собой, но все же отдельных одна от другой в смысле пространства или времени, то в пределах отдельной группы общие условия конкуренции на всем рынке не могут, конечно, проявляться в полной мере. В результате получается то, что цены, устанавливающиеся в отдельных группах, очень часто лишь приближаются более или менее к идеальной рыночной цене, представленной в нашей схеме, не совпадая с нею вполне.
115 Для того чтобы А6 мог заключить меновую сделку наряду со своими более сильными конкурентами А1-А5, необходимо, чтобы нашелся еще шестой продавец, который был бы готов продать свою лошадь по цене, экономически достуной для А6, т.е. ниже 210 флоринов. А6 пришлось отказаться от покупки лошади потому, что не оказалось налицо такого В6, а В6 вынужден был отказаться от продажи лошади, потому что не нашлось такого А6, который бы готов был заплатить за лошадь экономически допустимую для В6 цену выше 215 флоринов. Если мы изменим цифры нашего примера таким образом, что и А6 будет оценивать лошадь выше В6, т.е., например, в 216 флоринов, то окажется, что соперничество в повышении цены остановится между 215 и 216 флоринами и в обмене примут участи еще А6 и В6 в качестве последней пары.
116 Если соединить участников обмена попарно таким образом, как показано в приведенной ниже схеме, то мы получили бы, правда, не менее восьми пар, из которых в каждом покупатель-конкурент оценивает лошадь выше, чем конкурент-продавец.

А10

150

флоринов

В1

100

флоринов

А9

170

- » –

В2

110

- » –

А8

180

- » –

В3

150

- » –

А7

200

- » –

В4

170

- » –

А6

210

- » –

В5

200

- » –

А5

220

- » –

В6

215

- » –

А4

260

- » –

В7

250

- » –

А3

280

- » –

В8

260

- » –

А2

290

- » –

 

 

- » –

А1

300

- » –

 

 

- » –

Однако ж нетрудно видеть, что при разумно-эгоистическом способе действия со стороны всех желающих купить и продать обмен не может совершаться при подобных условиях. Для того чтобы, например, заключить меновую сделку с А10, В1 должен был бы удовольствоваться получением цены, стоящей ниже субъективной оценки лошади со стороны А10, т. е. ниже 150 флоринов; но он этого не сделает, так как имеет полную возможность взять более высокую цену с каждого из других покупателей. Точно так же и А2, для того чтобы вступить в меновую сделку с В8, должен был бы дать ему цену выше 260 флоринов, но он не согласится на это ввиду того, что положение дел на рынке позволяет ему купить лошадь за более низкую цену Таким образом, продавцы будут избегать тех покупателей, а покупатели – тех продавцов, с которыми они могут заключить меновую сделку лишь на невыгодных для себя условиях; в результате само собой получится то. что этого рода покупатели и продавцы будут устранены с рынка конкуренцией и количество действительно вступивших в меновую сделку пар сократится до числа, указанного нами в тексте.
117 В нашем примере рыночная цена определяется оценкой устраненных с рынка конкуренцией А6 и В6. Напротив, если бы оценка А6 вместо 210 флоринов равнялась лишь 190 флоринам, а оценка В6 вместо 215 флоринов – 230 флоринам, тогда решающее значение принадлежало бы оценке вещи со стороны последней из фактически вступающих в меновую силу пар: цена должна была бы установиться между 200 и 220 флоринами.
118 Несколько менее важных пунктов отметим в выноске. – Сравнивая четвертый случай с первым (изолированный обмен), мы видим, что под влиянием обоюдной конкуренции границы, внутри которых могут заключать меновую сделку отдельные пары контрагентов, сужаются, и притом весьма значительно, с двух сторон одновременно. При изолированном обмене А1 и В1, например, могли бы двигаться в очень широких рамках – между 100 и 300 флоринами. Теперь же они, а вместе с ними и все другие пары контрагентов, оказываются вдвинутыми в те крайне узкие границы, которые устанавливаются очень близко подходящими друг к другу оценками предельных пар. Далее, теперь становится понятным, почему мы сочли необходимым выше остановиться на вопросе о том, скольким парам контрагентов действительно удастся вступить в меновую сделку. Ведь если бы число этих пар было неопределенно или случайно, тогда оставались бы неопределенными и лица, составляющие предельные пары, и весь закон цен, объясняющий высоту цены хозяйственным положением этих самых лиц, оказался бы висящим в воздухе.
119 По крайней мере, при ясно высказанном нами предположении, что являющиеся на рынке контрагенты имеют правильное представление относительно хода рыночных цен. Если это условие не выполнено, тогда, разумеется, появление более 100 лиц, желающих купить известный товар, могло бы подать повод к ошибочному мнению, что среди них есть немало покупателей, обладающих более высокой обменоспособностью, а это обстоятельство могло бы побудить небольшое число ранее явившихся покупателей заключить меновую сделку по слишком высоким ценам.
120 Чтобы пояснить сказанное на нашем примере, отбросим покупателей А1, А2, А3 и А4; тогда положение сторон будет таково:

А5

220

флоринов

B1

100

флоринов

А6

210

- » –

B2

110

- » –

А7

200

- » –

B3

150

- » –

 

 

 

 

B4

170

- » –

А8

180

- » –

B5

200

- » –

А9

170

- » –

B6

215

- » –

А10

150

- » –

B7

250

- » –

 

 

 

B8

260

- » –

Как видим, последнюю пару, в которой осуществлены экономические условия обмена, составляют теперь А8 и В4. Следовательно, в предельную пару, от положения которой зависит высота цены, попадают теперь: со стороны покупающих – более слабый, со стороны продающих – более сильный член, нежели раньше. Соответственно этому понижается и высота цены: прежде цена устанавливалась между 210 и 215 флоринами, теперь она должна установиться между 170 и 180 флоринами.
121 Так, например, если среди 100 покупателей на товар, продающийся по 10 флоринов, найдется пять или десять человек, которые согласились бы в крайнем случае дать за него даже и 100 или 1000 флоринов, или же эти пять. десять человек согласятся дать лишь до 20 флоринов, не более, то это не окажет на цену решительно никакого влияния. Их готовность дать более высокую цену ни в коем случае не может идти в счет.
122 Покажем это для одного из трех случаев. При одностороннем соперничестве между покупателями единственная полная пара совпадает с последней, действительно заключающей меновую сделку парой, следовательно, с верхней предельной парой. От каждой предельной пары здесь имеется лишь половина – в лице отказавшегося от меновой сделки конкурента-покупателя. Поэтому, – так как о влиянии несуществующего побитого конкуренцией покупателя и речи быть, разумеется, не может, – остаются только три предела, в рамках которых должна двигаться цена, а именно: ценность товара в глазах действительно купившего его лица, ценность товара для продавца и ценность товара для наиболее сильного из отказавшихся от меновой сделки покупателя – совершенно так, как показано нами выше.
123 Schaffle. Gesellschaftliches System der menschlichen Wirtschaft. Ed. 3. §. 184, 189, 194. Подобные же взгляды развивает Вальрас (Theorie mathematique de la richesse sociale. Lausanne, 1883. P. 23). Последнему возражал уже Лаунгардт (Mathematische Begrundung der Volkswirtschaftslehre. Leipzig, 1885. S. 30). Однако ж мне кажется, и сам Лаунгардт не обнаруживает достаточно глубокого понимания рассматриваемых явлений. К сожалению. я не могу здесь разбирать подробно воззрения двух последних писателей, так как у них анализ экономических явлений облечен в одежду запутанных математических формул, которые сами по себе, вне связи с целым, должны остаться непонятными для читателя. Замечу лишь вообще, что в сочинениях сторонников "математического направления в политической экономии" можно найти немало интересных и остроумных соображений по занимающему нас вопросу, которые, впрочем, далеко не достигают такой степени ясности, какой отличаются, например, взгляды Менгера. Особенно сильно вредит нашим экономистам невыработанность понятий, в этом отношении математический способ мышления не мог, конечно, оказать им большой услуги. Так, например, "ценность" Лаунгардт все еще продолжает отождествлять с "полезностью"! (Launhardt. Op. cit. S. 1, 11). Впрочем, мне кажется странным, что немец Лаунгардт в своем исследовании опирается исключительно на труды Вальраса и Джевонса, между тем как те самые основные идеи, благодаря которым именно и приобретают столь высокое значение сочинения названных ученых, особенно "уравнение ценности", которому по справедливости придает огромную важность Лаунгардт (Ibid. S. 12), были развиты в немецкой экономической литературе задолго до Вальраса и Джевонса; правда, они не облечены здесь в математическую форму, но зато изложены с необычайною ясностью и вполне самостоятельно: мы говорим об "Основаниях политической экономии" (Grundsatze der Volkswirtschaftslehre) Менгера, вышедших в 1871 г.
124 Нужно, впрочем, иметь в виду, что в случае продажи лошади покупателю А6 окажется на несколько гульденов ниже и та выгода, которую получит от обмена продавец. Однако если ценность гульдена в глазах продавца не очень высока, то баланс пользы, выведенный нами в тексте, останется в полной силе.
125 Быть может, некоторые читатели захотят уличить меня в противоречии. Раньше я говорил, что всякая меновая сделка приносит участникам обмена реальную выгоду, в смысле выигрыша в ценности или в благополучии – выгоду, которая является результатом разницы между оценкой товара и оценкой денег и которая бывает тем больше, чем выше эта разница. Теперь же, наоборот, я говорю о противоположности между цифрой разницы и выигрышем в благополучии и утверждаю, что иногда более высокая цифра разницы может соответствовать менее значительной выгоде в смысле благополучия, и наоборот. В действительности никакого противоречия тут нет. На предыдущих страницах я всегда имел в виду цифры оценок, принадлежащие одним и тем же лицам, теперь же речь идет о цифрах оценок, принадлежащих различным лицам. А при такой постановке вопроса можно смело утверждать, что когда А1 получает 15 гульденов разницы в оценке, то он выигрывает не только в виде денег, но и в смысле хозяйственного благополучия больше, чем если бы тот же А1 получил только 10 гульденов разницы в оценке. В самом деле, ведь обе цифры приводятся тут по отношению к одной и той же единице ценности, а именно к той ценности, какую имеет один гульден в глазах А1. Напротив, нельзя уже, очевидно, утверждать, что когда А1 получает 15 гульденов выгоды от обмена, то эти 15 гульденов представляют более значительную субъективную ценность, чем если бы кто-нибудь другой получил выгоду от обмена в разнице 10 гульденов, так как ту более высокая денежная цифра может быть поставлена в отношение к меньшей единице, а следовательно, и представлять в итоге меньшую сумму, чем менее высокая денежная цифра.
126 См. ч. первую настоящего исследования, гл. II.
127 См. выше, ч. первая, гл. II.
128 Так, например, Рау в числе факторов, которыми определяется цена, чрезвычайно беззаботно и без всяких объяснений называет и "рыночную ценность" ("Verkehrswert"), какую имеет товар для покупателя (Rau. Volkswirtschaftslehre. Ed. 8 § 147); не менее наивно рассуждает о факторах образования цены и Германн (Hermann. Staatswirschaftliche Untersuchungen. Ed. 1. S. 74). Это значит в действительности объяснять цену ценой.
129 Ср. об оценках такого рода мое сочинение "Rechte und Verhaltnisse vom Standpunkt der volkswirtschaftlichen Guterlehre". (Innsbruck, 1881. S. 80-89.
130 Ср. выше, ч. первая, гл. V.
131 См. выше, ч. первая, гл. II.
132 Положим, например, что известное число людей желают купить данный товар с одинаковой в среднем степенью интенсивности, оценивая один экземпляр, скажем, средним числом в 10 гульденов и что в продаже имеется такие же число экземпляров, скажем 1000. В таком случае, смотря по различным комбинациям названных элементов в обществе, цены могут устанавливаться крайне неодинаково. Если, например, все 1000 покупателей оценивают товар приблизительно одинаково, так что оценка первых отклоняется от средней высоты лишь на один гульден вверх, а оценка последних – лишь на один гульден вниз, то цена будет приблизительно равна оценке товара последним покупателем, т. е. приблизительно 9 гульденов. Если же при той же средней высоте оценки в 10 гульденов первые покупатели оценивают товар много выше, а последние – много ниже среднего, например только в 2 гульдена, то и цена товара не поднимается выше 2 гульденов. Наоборот, может случиться и так, что степень обеспечения общества материальными благами изменится, но цена в то же время останется без изменения. Если. например, число лиц, желающих купить товар, или же высота их субъективных оценок товара возрастает, но при этом случайное увеличение числа лиц приходится исключительно на долю побитых конкуренцией покупателей или же случайное увеличение интенсивности оценки падает на долю противоположного крыла покупателей, состоящего из лиц, которые и без того уже обладают наивысшей обменоспособностью и потому играют лишь известную нам нейтрализующую роль, то цена от этого нисколько не изменится.
133 См. выше, ч. вторая, гл. I.
134 Некоторые экономисты даже и совсем не пытаются разрешить эту задачу; замечательно, что в числе их фигурирует даже такой видный ученый, как Рошер! Писателей, являющихся приверженцами старого учения о предложении и спросе, такое множество, что мне нет надобности заботиться о полноте цитат. В последующем изложении я буду иметь в виду главным образом те три произведения, которые с выхода в свет "Руководства политической экономии" Шёнберга занимали господствующее положение в экономической литературе Германии и которые могут поэтому считаться типическими для всей старой теории цен: Hermann. Staatswirtschaftliche Untersuchungen. Ed. 1, 1832; Rau. Grundlagen der Volkswirtschaftslehre. Ed. 8, 1878; Roscher. Grundlagen der National-Okonomie. Последнее я нарочно цитирую по одному из позднейших изданий, относящемуся к тому времени, когда "Основания политической экономии" Рошера господствовали на немецком книжном рынке почти неограниченно (Ed. 10, 1873 г.).
135 Rau. Op. cit. Т. I. § 155.
136 Rau. Op. cit. Т. I. § 155. Странно, что последнюю, более удовлетворительную формулировку мы находим у Pay в том же самом параграфе, в котором содержится формулировка совершенно неудовлетворительная. Всего удачнее и яснее выражена эта мысль у Дж. С. Милля (Основания политической экономии. Кн. III, Гл. II. § 4).
137 См. ч. вторая, гл. III.
138 "Логическую ошибку", в которую впадают обыкновенно экономисты старой школы при формулировке закона предложения и спроса, очень резко порицает Нейманн (Handbuch der polit. Okonomie. Т. I. S. 288), но он пользуется отчасти такими аргументами, которые я никак не могу признать правильными.
139 Hermann. Ор. cit. S. 67; Rau. Op. cit. S. 204; Roscher. Op. cit. § 101.
140 Hermann. Op. cit. S. 72; Rau. Op. cit. S. 204; Roscher. Op. cit. § 104.
141 Так, например, Pay определяет интенсивность как "силу желания купить" (Rau. Op. cit. S. 204); впрочем, он прибавляет: "откуда происходит готовность согласиться на условия, выгодные для другой стороны". Этой прибавкой хоть до некоторой степени смягчается неправильность определения "интенсивности спроса".
142 Hermann. Op. cit. S. 67; Rau. Op. cit. S. 166; Roscher. Op. cit. § 102.
143 Hermann. Op. cit. S. 72; Rau, Op. cit. S. 204; Roscher. Op. cit. § 104.
144 Hermann. Op. cit. S. 72.
145 Германн (S. 72) утверждает, что платежеспособность покупателя "находится в зависимости иногда от его доходов, иногда от его капитала"; Pay (S. 204), вместо платежеспособности, прямо говорит об имущественном положении покупателей; Рошер (§ 104) с целью иллюстрировать различные степени платежеспособности сопоставляет друг с другом пролетариев, зажиточных и богатых. (Ср. также Schaffle. Gesellschaftliches System der menschlichen Wirtschaft. Ed. 3. T. 1. S. 173).
146 Так, например, Рошер под ценностью товара для покупателя разумеет исключительно лишь потребительную ценность (§ 102), между тем как Германн (S. 67) и Pay (S. 204 в связи со S. 190) хотя, кроме потребительной, принимают в расчет и меновую ценность товара, однако ж почти совсем не делают попыток выйти из этого заколдованного круга, в котором они вертятся, объясняя цену и меновую ценность товара отчасти опять-таки его меновой ценностью.
147 Rau. Op. cit. S. 204.
148 См. ч. вторая, гл. IV.
149 Hermann. Op. cit. S. 92; Rau. Op. cit. S. 204: "Более или менее сильное желание продавцов сбыть свой товар можно рассматривать как конкретную оценку получаемых за товар денег в данный момент"; не так ясно выражается Рошер (§ 205).
150 Rau. Op. cit. S. 204.
151 Hermann. Op. cit. S. 76-88; Roscher. Op. cit. § 101, 106.
152 Только в одном единственном случае издержки оказывают непосредственное влияние на интенсивность предложения, а именно тогда, когда дело идет о предложении таких материальных благ, которые будут доставлены лишь впоследствии, а пока еще только производятся. При принятии на себя подобного заказа поставщик, конечно, будет рассматривать издержки производства как крайний предел, ниже которого не должна опускаться цена. Однако всматриваясь в дело ближе, нетрудно убедиться, что и в этом случае высота цены определяется в сущности ценностью товара. Действительно, ведь предметом отчуждения здесь является не готовый продукт, которого поставщик, может быть, и не стал бы совсем производить, если бы не получил заказа, а совокупность производительных средств, которые поставщик обязывается теперь употребить для изготовления нужных покупателю вещей. Само собой понятно, что производитель не станет принимать на себя подобного обязательства, если ценность того, что получает он от покупателя, не превышает ценности потраченных им производительных средств; от того-то "высота издержек производства", совпадающая с "ценностью производительных средств", и составляет здесь крайний предел, ниже которого не может опуститься цена, но, заметьте, не потому, чтобы издержки производства принципиально составляли фактор образования цены, а потому только, что в силу чисто конкретных условий данного случая настоящим объектом отчуждения служат здесь материальные блага, в которых выражаются издержки производства товара.
153 Handbuch der politischen Okonomie. Ed. 2. Т. I. S. 286.
154 Rau. Grundsatze der Volkswirtschaftslehre. Ed. 8. § 154, прим..
155 Handbuch d. pol. Okon. Ed. 2. Т. I. S. 286.
156 
157 Нейманн (Handbuch d. pol. Okon. Т. I. S. 289) приводит следующий пример: "Возьмем производство форменной одежды для некоторых категорий чиновников, на которую существует такой же спрос, как и раньше, но которая изготовляется лишь на заказ. Если издержки производства этой одежды увеличиваются, то непременно поднимается и цена, хотя в отношении между спросом и предложением едва ли происходит какое-нибудь изменение". Действительно ли предложение совсем не изменяется в подобном случае? Предположим, что до сих пор предъявлялся спрос на 200 штук платья, которые и продавались по прежней норме издержек производства в 100 гульденов. Пусть издержки производства увеличатся до 110 гульденов. Тогда, разумеется, уже никто не будет в состоянии и не станет брать заказы по цене в 100 гульденов. Следовательно, прежде по цене в 100 гульденов продавались 200 штук, теперь по той же цене – не продается ни одной штуки; неужели же при таких условиях предложение остается неизменным?
158 Для упрощения анализа я оставляю здесь в стороне влияние других комплементарных производительных средств.
159 См. ч. первая, гл. IV.
160 См. ч. первая, гл. IV.
161 Если бы я принял в расчет другие комплементарные производительные средства, необходимые для производства продуктов, например, труд, орудия труда, топливо и т. п., то согласно принципам, развитым в главе о ценности комплементарных материальных благ (см. ч. первую, гл. V), я должен был бы, разумеется, часть ценности продукта отнести на счет других материальных благ, участвовавших в производстве его, а на счет железа отнести лишь некоторую долю общей ценности продукта. Но в таком случае между ценностью железа и вышеупомянутой долей общей ценности продукта установились бы совершенно такие же отношения, какие указаны в тексте для ценности железа, с одной стороны, и полной ценности продукта – с другой.
162 Если может еще существовать сомнение в верности этого кардинального положения нашей теории, то я сошлюсь на тот общеизвестный факт, что с развитием железнодорожной строительной деятельности цена на рельсы поднялась и лишь благодаря возвышению цены на рельсы поднялась и цена производительного средства – железа. С точки зрения нашей теории явление это объясняется очень просто. Благодаря возвышению цен на железные рельсы, вызванному расширением спроса, для производительного средства – железа – открывалось множество новых и притом выгодных отраслей употребления; эти последние поглощают часть запасов железа, которые при других обстоятельствах употреблены были бы на другие производства, и притом должны сократиться именно наименее выгодные производства. Благодаря этому предельный продукт перемещается в более высокий слой, а вместе с тем поднимается цена производительного средства – железа, через посредство которой повышательное движение сообщается, наконец, и остальным железным продуктам. Но сам толчок дан был движению ценами продуктов – это ясно как божий день.